Дело товарища Механика

Оболенский кивает. Он видит в их глазах то же, что и в своих: усталость от разрухи, но железную решимость строить. Они говорят не о мировой революции, а о тоннах чугуна, о киловаттах, о пропускной способности мостов. Они спорят до хрипоты, чертят схемы на обороте старых документов, пьют цикорий и обсуждают, как обойти саботаж бывших хозяев, наладить учёт, найти спрятанные запасы.

Яков Исаевич сухо, с сильным еврейским акцентом:

– Товарищ Оболенский, вы сталкивались с системой сокрытия ресурсов через подставные конторы. У нас та же картина, только конторы называются «кооперативами». Мы разрабатываем систему перекрёстных проверок. Ваш опыт следствия был бы бесценен.

Мария Владимировна спокойно, уверенно:

– На химических складах – вакханалия. Реактивы, годные для производства медикаментов, списываются как «утерянные» и всплывают у спекулянтов. Нужно не просто ловить воришек. Нужно создать новую, прозрачную систему учёта, которую они не смогут обмануть. Механизм, который будет работать сам.

Именно это слово – «механизм» – становится ключевым. Они говорят о государстве не как о таинственном Левиафане, а как о сложной, но познаваемой и настраиваемой машине. Машине, которую можно починить, улучшить, заставить работать на людей. Для Оболенского, видевшего лишь гниль старого аппарата, это – откровение. Здесь, в дыму и холоде, рождается новая вера – не в догмы, а в интеллект, организацию и справедливый расчёт.

Оболенский вдруг говорит, обращаясь ко всем:

– А если… мы найдём не просто воришек, а следы старой сети? Тех, кто работал с Ярцевым и Штольцем? Они не исчезли. Они адаптировались. Они сейчас могут быть теми самыми «бывшими» специалистами, которых мы вынуждены терпеть на заводах. Их почерк я узнаю.

В комнате наступает тишина. Потом Штерн медленно улыбается.

– Вот и нашли вам применение, Игнатий Петрович. Не просто с документами сидеть. Охотиться на призраков. На тех, кто думает, что новая власть – это хаос, в котором можно затеряться и продолжать своё дело. Докажите им, что они ошибаются. Что у новой власти есть память и логика. И что мы учимся быстрее них.

Оболенский сидит в своём кабинете, но перед ним уже не разрозненные бумаги, а схема, нарисованная на листе ватмана. В центре – старые имена: «Ярцев», «Штольц», «Метан», ( «Вулкан». От них стрелки ведут к новым, советским названиям: «Главметалл», «Химтрест», «Центроспирт». Он использует старые, царские методы сыска, но с новой целью – выявить континуитет коррупции.)

В дверь входит молодой чекист, курьер.

– Товарищ Оболенский. Доклад с Балтийского завода. По вашем запросу. Специалист по снабжению, ответственный за те самые «утерянные» накладные на уголь – некто Василий Петрович Ордин. Бывший чиновник Министерства торговли и промышленности. В прошлом, согласно нашим сведениям, – секретарь депутата Курбатова и контактное лицо по связям с «Товариществом «Вулкан».

Оболенский замирает. Ордин. Та самая фамилия, которая мелькала в деле Ярцева как возможный «патриот», убийца? Или просто однофамилец? Или… тот самый человек, который тогда остался в тени и теперь, под новой личиной, продолжает свою игру? Сердце бьётся чаще. Это не совпадение. Это – след. Тот самый, который он искал. Старое дело не закрыто. Оно просто перешло в новую фазу. И теперь у него есть мандат, команда и вера в то, что на этот раз зло можно не просто выявить, но и выкорчевать вместе с системой, его породившей.

Оболенский Твёрдо:

– Готовьте мандат на задержание для допроса. И запросите все личные дела этого Ордина, с 1914 года по настоящее время. Мы начинаем.

Он смотрит на схему на стене. Призраки прошлого вышли из тени. И он, Игнатий Оболенский, снова в строю. Только теперь за его спиной – не рухнувшая империя, а стройплощадка нового мира, и он – один из её прорабов, вооружённый не только револьвером, но и знанием, и новой, суровой верой в будущее, которое можно построить правильно.

Этот поворот возвращает Оболенского в самое сердце его прошлого, но в совершенно новом качестве. Он больше не одиночка, бьющийся с системой. Он часть нового, пусть и сурового, механизма справедливости. Появление фамилии Ордин создаёт идеальную петлю, связывающую все старые дела в один узел и дающую шанс на окончательную расплату.

Глава 5.

Кабинет для допросов на Литейном, 4. Комната серая, с голым столом, двумя стульями и решёткой на окне. За столом – Облонский и Штерн. Напротив них – Василий Петрович Ордин, мужчина лет сорока пяти, в поношенном, но чистом пиджаке бывшего чиновника. Его лицо интеллигентно и совершенно спокойно. В нём нет ни страха обывателя, ни вызова врага. Он похож на бухгалтера, ждущего аудита.

Облонский кладет перед Ординым папку:

– Василий Петрович Ордин. Бывший чиновник особых поручений при депутате Курбатове. Ныне – ответственный поставщик Балтийского завода. Объясните задержку с углём в ноябре 18-го года. И связь с «Товариществом «Вулкан» с 1914 по 1915 года.

Ордин поправляет пенсне, внимательно смотрит на Оболенского:

– Задержка с углём – следствие транспортного коллапса и саботажа бывших хозяев пароходства. Моя вина – в излишнем оптимизме. Что касается «Вулкана»… (он делает маленькую паузу) …да, я вёл с ними переговоры от имени депутата Курбатова. Моя задача была – обеспечить лоббирование их интересов в бюджетной комиссии Думы. Я исполнял служебные обязанности. Никаких личных сделок.

Штерн сухо:

– Лоббирование интересов фирмы, которая, как мы выяснили, маркировала бракованную сталь и была связана с германскими интересами. Вы знали об этом?

Ордин спокойно:

– Нет. Я знал о финансовых отчётах и коммерческих предложениях. Вся техническая сторона была вне моей компетенции. Моя работа заключалась в работе с бумагами, а не с металлом. Я – специалист по документам, товарищи. Таких, как я, у вас сейчас – дефицит.

В его тоне – не высокомерие, а констатация факта. Он знает свою ценность. Оболенский изучает его. Этот человек – идеальный посредник: умный, незаметный, знающий все ходы, но не оставляющий отпечатков. Убийцей он не выглядит. Но он мог быть тем, кто отдавал приказы, зная, что другие их исполнят.

– А что вы знали об убийстве князя Ярцева и инженера Неволина? Ваш покровитель, Курбатов, был в них заинтересован, спросил Оболенский.

Впервые в глазах Ордина появляется нечто, кроме спокойствия. Быстрая, хорошо скрываемая вспышка – не страха, а напряжённого интереса.

– Трагические случаи. О них говорил весь Петроград. Я не имел к ним отношения. Моя работа была чисто экономической. Хотя… (он вдруг отводит взгляд) …инженер Неволин. Талантливый человек. Его проект «Гелиос»… он мог изменить многое. Жаль.

Как будто невзначай. Но Оболенский ловит это. Ордин знал о «Гелиосе» не по газетам. Он знал детали.

– Откуда вы знали о «Гелиосе»? Это был строго секретный проект, продолжая с напором Оболенский.

Ордин легко:

– Через те же каналы. «Вулкан» рассматривал возможность участия в производстве сплавов для него. Меня попросили подготовить аналитическую записку о финансовых рисках. Я изучал доступные технические спецификации. Увы, проект заглох после смерти автора.

Всё гладко. Всё логично. И всё – неуловимо. Штерн и Оболенский обмениваются взглядами. Этот человек не сломается на допросе. Он – идеальный бюрократ, который всегда на шаг впереди, всегда в рамках. Держать его не за что. Но отпустить нельзя.

Штерн встаёт:

– Вы останетесь здесь, товарищ Ордин, пока мы проверяем ваши показания. Вам предоставят бумагу. Изложите всё письменно. Детально.

Они выходят в коридор.

Штерн тихо:

– Чист как слеза. И полезен как чёрт. Что думаешь?

Оболенский спокойно в пол голоса:

– Он знает больше, чем говорит. Но он не главный. Он – хранитель архива. И, возможно, связной. Надо искать рычаг. Не служебный – личный.

Глава 6.

Холодный кабинет Оболенского на Литейном, 4. Поздний вечер. На столе – груда дел, рядом с ними лежит раскрытый конверт с английским штемпелем.

Оболенский сидит, не двигаясь. Он только что прочёл письмо от Варвары Алексеевны, своей жены. Он перечитал его трижды. Сначала глазами мужа и отца, жадно ловящего каждую деталь: Анна, её стихи, Лида, её турбина из консервных банок… Потом глазами чекиста, отмечающего адрес, бытовые подробности, психологическое состояние семьи. А теперь – он просто сидит, и эти две реальности сталкиваются в нём с невыносимой силой.

Он – здесь, в эпицентре строительства нового мира, в кабинете со стальными решётками, где пахнет махоркой и холодным камнем. Они – там, в лондонском тумане Бэйсуотера, в пансионе доброй, но строгой мисс Этель, живя прошлым и хрупкой надеждой на будущее. Его младшая дочь, его «бойкая любительница механизмов», восхищается проектом Неволина – человека, в гибели которого он сам когда-то подозревал отца того самого Ордина, что сидит сейчас в камере этажом ниже. Круг замкнулся с жестокой, почти мистической точностью.

В дверь, не стуча, входит Штерн. Он что-то говорит о деле Ордина, но замолкает, увидев лицо Оболенского и лежащее перед ним письмо.

Штерн мягче:

– Семья?

Оболенский кивает, не в силах вымолвить слово. Протягивает письмо Штерну.

Штерн быстро пробегает глазами. Его лицо, всегда собранное, на мгновение теряет профессиональную маску. Он откладывает письмо.

– Сильная женщина. Умные девочки. Ты должен гордиться. Они… живое доказательство того, ради чего мы здесь боремся. Ради того, чтобы таких девочек растили не в эмиграции, а здесь, в новой, честной стране.

Оболенский голос его хриплый:

– Они там, Лев Маркович. А я здесь. И между нами – не просто море. Между нами – всё, что произошло. Вся грязь дел Ярцева и Неволина. И тот человек в камере… его дочь восхищается тем же проектом, что и моя Лидка. Это… это неспроста. Это знак. Я не могу сейчас идти к нему и вести допрос как беспристрастный следователь. Я буду видеть не его. Я буду видеть… себя. Отца, который сделал другой выбор, но чья семья тоже стала заложницей.

Штерн серьёзно:

– Это проверка, Игнатий Петрович. Самая трудная. Отстраниться от себя, чтобы увидеть истину. Твоя боль – не слабость. Она – твоё оружие. Потому что только ты, переживая это, можешь понять, что двигало им. Не идеология, не жадность даже. Страх за своих детей. И желание дать им будущее любой ценой. Ты это понимаешь изнутри, как никто другой. Используй это понимание. Не для того чтобы его оправдать, а чтобы докопаться до сути. Чтобы узнать, кто нажимал на этот рычаг страха. Ордин – пешка. Нам нужен игрок.

Оболенский медленно поднимает голову. Слова Штерна, как холодный компресс, приглушают первую волну отчаяния. Он снова начинает думать, а не чувствовать. Да, он понимает Ордина. Потому что и сам каждую ночь задаётся вопросом: правильный ли он сделал выбор, оставаясь? Не бросил ли он своих девочек ради абстрактного «будущего»? Эта общая, горькая нота отцовства – и есть ключ.

Оболенский встаёт, поправляет реглан:

– Хорошо. Тогда я поговорю с ним. Но не как следователь с подследственным. Как один отец – с другим. Без протокола. Без угроз. Только, правда.

Оболенский приказывает привести Ордина в свой кабинет, а не в допросную. Приказывает принести два стакана чая. Когда его вводят, Оболенский сидит не за столом, а в кресле у потухшей печки. Он указывает Ордину на второе кресло. Тот, настороженный, садится.

Оболенский показывает на лежащее, на столе письмо:

– Сегодня я получил весточку из дома. Из Лондона. От жены и дочерей.

Ордин вздрагивает, его взгляд с ужасом переходит с конверта на лицо Оболенского. Он ожидает подлого удара, шантажа.

– И что вы хотите? Чтобы я рассказал вам что-то в обмен на обещание не трогать их? Это низко.

Оболенский спокойно:

– Нет. Я хочу, чтобы вы послушали. Моей старшей, Анне, шестнадцать. Она пишет стихи о России, которые заставляют плакать эмигрантов в лондонской библиотеке. Младшей, Лидии, двенадцать. Она ходит в кружок юных инженеров, который устроила какая-то мисс Этель. Недавно собрала из консервных банок модель паровой турбины. И знаете, о чьём проекте «Гелиос» она мне пишет с восторгом? О проекте Сергея Неволина.

Ордин замирает. Его собственная боль, его тоска по дочерям сталкивается с зеркальным отражением этой боли в другом человеке. И это отражение – его следователь.

– Я рассказывал ей о нём, о настоящем инженере-идеалисте. Теперь она им восхищается. А я сижу здесь, в этом кабинете, и допрашиваю человека, который, как я считаю, причастен к его гибели. Моя дочь восхищается жертвой. А я беседую с… пособником. Вы понимаете абсурд этого? Понимаете, в каком аду я сейчас нахожусь?

Ордин молчит, но его защитная скорлупа трескается. Он видит в Оболенском не врага, а пленника той же ловушки.

– Я не буду вас пытать и не буду шантажировать вашей семьёй. У меня своя. Ей и так достаточно тяжело. Я задам вам один вопрос, Василий Петрович. Как отец – отцу. Зная, что ваша собственная дочь могла бы восхищаться Неволиным, зная, что из-за всей этой машины коррупции и предательства вы не можете обнять своих детей… ради чего? Ради денег, которые всё равно обесценились? Ради положения, которое рухнуло? Или… вы тоже боялись? Боялись, что если не будете крутить эти шестерёнки, то ваши девочки останутся ни с чем? Кто так сильно напугал вас, что вы согласились быть передаточным звеном в деле, где убивали людей?

Это не допрос. Это – исповедь, к которой принуждает не страх, а общая, бездонная тоска. Ордин отводит взгляд, смотрит в тёмное окно. Когда он снова начинает говорить, его голос тихий и лишённый всякой защиты.

– Вы правы. Это был страх. Но не за себя. После истории с Ярцевым… ко мне пришли. Не Курбатов. Люди… пострашнее. Из бывшего Охранного отделения, которые легко вписались в новые структуры. У них были досье. На меня. На мою жену… на её брата, который был близок к эсерам. Они сказали: «Система меняется, но правила – нет. Ты будешь работать на поддержание каналов. Или твоя семья получит клеймо врагов революции, и мы не сможем гарантировать их безопасность… или выезд». Они обеспечили им выезд. А я остался… гарантией их благополучия. Я передавал сведения. О людях вроде Неволина. О том, кто, чем дышит, кто с кем общается… Я не думал, что их убьют. Я думал… отстранят, испугают. – Он сжимает кулаки. – Я был слепым орудием. И самым большим дураком. Потому что теперь мои дети за границей, а я здесь, и нет им от меня никакой пользы. Только стыд, если они когда-нибудь узнают.

Оболенский слушает, и его ненависть тает, уступая место леденящему пониманию. Перед ним – не чудовище, а ещё одна жертва старой системы, которая, как спрут, протянула свои щупальца в новую эпоху. Ордина сломали и использовали, как сломали и использовали многих.

– Дайте мне имена. Не Курбатова – его время прошло. Дайте мне имена тех, кто к вам приходил. Кто из «бывших» теперь сидит в новых кабинетах и дирижирует этим оркестром страха и коррупции. Дайте мне их, и ваше признание пойдёт в дело как сотрудничество. Вы поможете выкорчевать тех, кто калечит жизни и разлучает отцов с детьми. Это единственный шанс, чтобы наша с вами история не повторилась с кем-то ещё. Чтобы такие девочки, как наши дочери, могли жить и творить в стране, которую не разъедает эта гниль.

Ордин смотрит на Оболенского долгим, тяжёлым взглядом. Он видит в нём не палача, а спасителя – может быть, единственного, кто способен дать его жизни и его жертве какой-то смысл.

Ордин кивает, развязанным голосом:

– Бумагу. Я всё напишу. И… спасибо. За то, что не стали играть в их игры. За то, что… поговорили.

Оболенский кивает, отворачивается к окну, за которым бушует петроградская метель. Он получит свои имена. Он нанесёт удар по настоящему врагу. Но победа горька. Потому что он смотрит в лицо системе и видит в ней не только чудовищ, но и сломленных, запуганных людей вроде Ордина. И понимает, что его борьба только начинается. А в кармане у него лежит письмо, где дочь пишет о паровой турбине, и это – его главная причина продолжать.

Этот делает игру героев глубоко личной и трагической. Оболенский использует свою боль не как слабость, а как инструмент сочувствия, чтобы добраться до истины. Он побеждает, но победа окрашена пониманием общей человеческой трагедии. Теперь у него есть нити, ведущие к настоящим «игрокам» в новой власти.

Глава 7.

Допрос Ордина, точнее, та странная, тихая беседа между двумя отцами, принесла плоды. Игнатий Оболенский получил не просто признание – он получил карту. Имена, которые Ордин вывел на бумаге своим аккуратным, дореволюционным почерком, были как щупальца, тянущиеся из прошлого.

Главным среди них оказался некий Семён Львович Ракитин. Бывший офицер корпуса жандармов, служивший в экономическом отделе, специалист по «внедрению в предпринимательскую среду». После Февраля он ловко растворился, а к осени 1918-го обнаружился уже в Петрограде в качестве «спеца» при одном из отделов Совнархоза – того самого, что курировал распределение металла для балтийских верфей. Именно его люди, по словам Ордина, и приходили с угрозами. Ракитин был живым мостом между старыми схемами «Вулкана» и новыми потребностями «Главметалла».

Лев Штерн, изучив показания, свистнул сквозь зубы.

–Паук нашёл новую паутину. Умно. Не воровать грузовиками, а регулировать распределение. Кто-то получает легированный металл для срочного заказа, а кто-то – железный лом для ремонта корабля. И все по бумагам чисто. А разница в качестве идёт в тень, в ту самую «старую кассу». Надо брать его.

Но взять Ракитина оказалось не просто. Он был не мелким взяточником. Он был частью нового, наскоро сколоченного аппарата, и прикрывался им, как броней. Любой запрос из ВЧК на его задержание упирался в бесконечные отписки: «ценный специалист», «незаменим на участке», «срыв выполнение срочного плана по ремонту миноносцев». Система, даже новая, уже научилась защищать свою бюрократическую плоть.

Оболенский понял, что лобовой атакой не вышибить. Нужно было поймать Ракитина на живом деле, на контакте, на передаче. И здесь на помощь пришла странная ирония судьбы в лице Ордина.

Василий Ордин, сидя в камере, подал через Оболенского формальное ходатайство. Он соглашался на все обвинения, но просил одного: чтобы его старания на благо нового государства (то есть, подробные показания) были учтены, и ему разрешили… написать письмо семье. Одно-единственное письмо, которое доставит официальная курьерская служба. Он клялся, что кодов или шифров не будет. Просто слова отца.

Штерн был против. Оболенский – за. После долгого спора, под личную ответственность Оболенского, разрешение было дано. Письмо написали вместе: Ордин диктовал простые, бытовые строки – о здоровье, о воспоминаниях о летнем саду, о том, чтобы Аня не забрасывала музыку, а Лида учила не только механику, но и языки. Оболенский сидел рядом и слушал, и его собственное сердце сжималось от тоски. Затем письмо было тщательно изучено химиком из ихнего отдела – тем самым, что сменил в этой должности Павла Гурова. Шифров не нашли.