Соблазн в деталях. Рассказ 18+

Я пячусь к столу и многие секунды, не моргая, оторопело наблюдаю, как Химичев собирает в кучку красно-белые осколки. А в ушах стоит звон и эхо его последнего заявления.

“Я хочу присутствовать в жизни Миши”.

Вздрагиваю.

В коридоре что-то жужжит, звук нарастает. Раздается щелчок. И когда жужжание удаляется, до меня доходит, что это Миша играет с машинкой.

– Саш… – наконец я подаю голос. – Я сама уберу.

Опускаюсь на корточки, но Саша перехватывает мое запястье, взяв за браслет.

– Не надо. Не хочу, чтобы ты порезалась… – Он умолкает, обратив внимание на руку, за которую меня держит. Я тоже понимаю, как двояко звучат его слова. – В смысле… – скользит взглядом по моим голым ногам, начиная с торчащих перед ним коленок.

Дальше – бедра, кромка халата, и резкий скачок – в глаза мне смотрит.

Мое лицо ошпаривает жаром. Я стремительно поднимаюсь и одергиваю подол.

– Больше не трогай, – огибаю Сашу и запоздало соображаю, что не отстаю от Химичева сегодня по части иносказаний. Ведь я осколки имела в виду, а не его прикосновения. Но уточнять что-то считаю излишним: – Давай сюда, – открываю дверцу под мойкой. Саша встает, удерживая на ладони значительную часть крупных кусочков, и отправляет их в мусорное ведро. – Я дальше сама.

Отряхнув над раковиной руки, он отходит. Я достаю пластиковую щетку и сметаю более мелкие осколки в совок, стараясь не светить своими телесами.

Саша больше не вмешивается и ждет, пока я закончу с уборкой.

Вымыв руки, на этот раз я благополучно наливаю нам чай и сажусь напротив.

Саша молча делает несколько глотков черного кипятка и даже не морщится.

– Что скажешь, Жень? – и возвращается к тому, для чего, очевидно, и пришел.

Пока я наводила порядок, было время подумать.

И, если не брать во внимание испытанный шок, мне очень приятно было услышать от Саши, что Миша ему небезразличен. Вот только удивляет, что такой умный человек, как Саша, не может не осознавать всех сложностей, которые стоят за его желанием присутствовать в жизни моего сына.

– И как ты себе все это представляешь? – наблюдаю, как он царапает ногтем ручку чашки. – Каким образом вы будете общаться? Как объяснить Мише, кто ты? Что подумает твоя мама? А все… остальные? – озадаченно развожу руками.

– Все остальные… – мрачно осклабившись, Саша вдруг цепляется к последнему. – Тебе кто-то помог из этих “остальных”? Хоть один для тебя или для сына что-то сделал? Наверное, только косяка все остальные давали, да? – в его стальном голосе сквозит презрение.

Я опускаю голову.

Понимаю, что его гнев не на меня направлен. Он о социуме, где ни до меня, ни до Миши действительно нет никому никакого дела. Однако я до сих пор сталкиваюсь с косыми взглядами и неприятными вопросами. Сейчас стало проще. Я научилась игнорировать их, обороняться, могу и огрызнуться. Но в памяти еще свежи те дни, когда я всерьез думала, что больше никогда не выйду на улицу.

И то, с каким сочувствием Саша сейчас смотрит на меня, рождает в душе волну протеста.

– Мне не нужна ничья жалость, – имею в виду его самого в первую очередь. – Я сама справляюсь.

– Это не жалость, Женя! – отражает Саша сердито, даже с возмущением. – Я хочу заботиться о ребенке. И я даже не сомневаюсь в том, что ты прекрасная мать.

– Саш, это как-то… – растерянно качаю головой, пытаясь подобрать подходящее слово, но так и не нахожу.

– Все нормально, Жень, – успокаивает меня Саша, подаваясь вперед. Его мощные предплечья опускаются на край стола, и тот слегка шатается. – Я же не от фонаря пришел к тебе. Я все эти дни думал, размышлял. – Слушая его голос, наблюдаю, как в моей чашке с чаем дрожит свет лампочки. – И насчет мамы ты полностью права. Ей нужно будет как-то объяснить. И Мише.

– Любопытно… и как? – возвожу на Сашу взыскательный взгляд.

Ведь он должен понимать. Я не допущу того, чтобы тайна рождения Миши стала явной. Особенно для самого Миши. Сын никогда и ни за что от меня не услышит о человеке, от которого его зачали. Это даже не подлежит обсуждению. Это мой выбор. И мне с ним жить.

Саша же не спешит отвечать. Вроде бы, порывается пару раз, но так и не решается. Снова за чашку хватается, глотает голый чай, а я все жду, гадаю, почему он так нервничает.

– Саш? – наконец не выдерживаю его молчания.

Метнув в меня осторожный взгляд, Саша делает еще один глоток. Чашка со звоном опускается на стол. Я вижу, как по горлу мужчины прокатывается адамово яблоко, и он хрипло предлагает:

– Можно сказать, что он… мой.

– Твой? – нахмурившись, переспрашиваю. И почти мгновенно до меня доходит, о чем речь: – А… В смысле… твой.

Мы синхронно киваем. Я на автомате, а Саша утвердительно, словно уже все для себя решил.

– Да, мой, – подхватывает он. – Мама не станет приставать к тебе с расспросами. Она не такой человек. Особенно… теперь. Ей точно будет достаточно того, что я скажу. Я тебе обещаю, что никто ничего не узнает. И это было бы оптимально.

– Оптимально? – потерянно вывожу. – Для кого?

На вдохе у Саши высоко вздымается грудь, и он внимательно смотрит мне в глаза.

– Для Миши. И для мамы, – обозначает свои приоритеты. – У него будет родная бабушка, а у нее – родной внук. Они оба не виноваты, что всё так… – осекается, упираясь взглядом в стол, – сложилось, – и торопится добавить: – И ты, Жень, разумеется, тоже. Ты – в первую очередь… – Читаю по глазам:тоже жертва. – Я готов усыновить Мишу. Правда не сейчас. Когда условка выйдет. Сейчас мне, наверное, не дадут. А пока пусть пацан привыкает к нам.

Выслушав Сашу, признаю, что он и правда не от фонаря ко мне пришел. У него есть готовое решение. Оно мне частично импонирует. Только все же, кажется, что это слишком… Перебор. Чрезвычайно радикальная мера.

– Зачем это тебе? – требовательно смотрю на Сашу. – То есть… Я понимаю, что твоя мама была бы рада, но зачем этотебе? – делаю акцент на последнем. – Если только из-за мамы, то… Не стоит, Саш, – даю понять, что подобный акт благородства с его стороны меня не очень вдохновляет.

– Нет-нет, дело не только в маме, – Саша спешит меня успокоить. – В твоем сыне, конечно. Ну вот как тебе объяснить? Я просто чувствую, что должен.

– Да кому ты что должен, Саш?! – искренне поражаюсь тому, сколько этот человек еще готов на себя взвалить. – Разве ты мало пострадал?! И… страдаешь… Разве на тебя не смотрят косо? Разве ты все это заслужил?! – В глазах режет, и я зажмуриваюсь, выпуская из глаз по капле. – Мне безумно-безумно жаль, что тебе пришлось пережить. Но Миша – не твоя проблема. Тебе же…

– Миша – и не проблема, – мягко перебив, Саша не позволяет мне закончить. – Жень, не плачь… То, что я предлагаю – это правильно. Разумно. Рационально.

– Рационально? – нервно покусываю губы и даже посмеиваюсь сквозь слезы.

– Не придирайся к словам, ладно? – укоряет меня взглядом исподлобья. – Это то, что я считаю нужным сделать.

Трясу головой. Поражаюсь, как у него получается так просто рассуждать о столь серьезных вещах.

– Я… Я не знаю, Саш… – провожу по лицу ладонями, утирая влагу. – Я не могу представить… Это же на всю жизнь… И…

– Разумеется, – твердо давит Саша, снова обрывая меня. – Но я готов. Решение взвешенное. Ты не должна воспитывать сына одна. У Миши есть близкие.

– И ты готов соврать матери? – недоверчиво смотрю на него.

– А кому от этого будет плохо? – парирует Саша.

– Не знаю… – растерянно пожимаю плечами и замолкаю, заметив перемену в Сашиных глазах.

– Разве что… – двинув желваками, начинает он, – у тебя есть более подходящая кандидатура на роль Мишиного отца?

И это не звучит деликатно. Саша и взглядом, и тоном требует ясности здесь и сейчас.

– Нет, – говорю, как есть.

Тогда он кивает:

– Ладно.

Беру чашку в обе руки. Фарфор горячий. Напиток горький и обжигающий. Я морщусь. Молоко я добавлять не стала и налила себе чай просто за компанию. А теперь Саша Химичев будто бы тоже за компанию хочет поучаствовать в судьбе моего сына.

– И как ты будешь к нему относиться? – въедливо вывожу, опуская чашку на стол.

– Как к родному человеку… – не теряется Саша. – В смысле, Жень? А как еще?

Очень волнительно это слышать, но так трудно поверить. Невозможно даже представить. А воплотить в жизнь безумно страшно.

– Саш, это всё… – я опираюсь локтями на стол и хватаюсь за голову.

Сердце стучит в отчаянном ритме. В мыслях полная сумятица. Щеки горят. Я давно не чувствовала себя такой растерянной.

– Не отвечай сейчас ничего, хорошо? – осторожно просит Саша. – Ты мать, и решение только ты можешь принять. Просто пока Миша не вырос и некоторых вещей не понимает, мы хотя бы для него можем что-то исправить и сделать его жизнь… полноценнее, что ли. И, надеюсь, счастливее. Я сам вырос без отца. В глаза его ни разу не видел. Поэтому знаю, каково это – быть сыном космонавта, геолога или погибшего летчика. Это отстой – не знать, чей ты ребенок, и почему так вышло, что не нужен своему отцу.

Саша приводит еще один весомый аргумент в пользу того, что мне следует принять его предложение.

И… Господи… Сколько раз я сама об этом думала! Думала, что мне ответить сыну, когда тот вырастет и спросит, кто его папа и где он.

Саша поднимается, тянется рукой в задний карман, и я из-под ладони наблюдаю, как на столе возникает сложенная пополам стопка купюр.

– Вот, – Саша двигает ее ближе ко мне. – Купи что-то… Я не знаю, что ему надо. Детям ведь всегда что-то надо. Но помощь я предлагаю не только финансовую. Я готов разделить и обязанности, – вворачивает следом. Вскидываю на него взгляд. – И что бы ты не решила, я буду помогать. Хоть так, – он мрачно на деньги смотрит, будто ставя перед фактом. – Этомненужно, понимаешь? Очень нужно, Женя.

– Саша… – у меня снова глаза на мокром месте.

Мою душу переполняет чувствами. А ведь я и близко не могу представить, что творится в Сашиной. Что им движет – понимаю, но каково ему…

– Не плачь, Жень, – Саша растягивает губы в ободряющей улыбке. – А то сейчас Мишка увидит, и мне будет пипец. – У меня моментально теплеет внутри, и я тоже улыбаюсь. Зажимаю пальцами кончик носа и шмыгаю. Саша приближается и возвышается надо мной. – Обещай подумать, ладно?

– Да… Я подумаю, – замерев, ощущаю на плече через ткань тепло и вес его ладони.

17

Химик

Бог не взвалит человеку на плечи бремя, которое этот человек не в силах снести.

Мухаммед Али

По щеке соперника стекает кровь из пореза над левым глазом. Парень покачивается и пятится к ограждению ринга. Я наступаю, мобилизуя все силы и готовясь нанести противнику максимальный урон.

– Саша… – тихий женский голос вдруг зовет меня.

Отвлекаюсь на его источник. Пот застилает глаза, но я вижу бледное красивое лицо Марины в промежутке между канатами. Трибуны, застывшие в ожидании моего удара, недовольно гудят. Последнее, что я вижу, как мой оппонент раскрывается и выбрасывает мне в лицо свою огромную руку. И я больше ничего не чувствую и не слышу.

– Саша?

А в следующий миг уже подрываюсь на койке в своей комнате.

Дверь приоткрыта. В пороге стоит мама. В другой комнате горит свет, и я вижу только мамин темный силуэт.

Дома. Я дома. Я не проиграл бой.

Сердце отрабатывает по ребрам короткими и точечными. Провожу ладонью по лицу и отзываюсь:

– Не пришел?

– Нет, – обеспокоенно вздыхает мама. – Может, позвонить кому?

– Сейчас встаю.

Мама выходит. Я продираю глаза и подхватываю со стола свои “Касио”. Вспыхивает подсветка.

03:37

Ну и где тебя, блядь, опять носит?

Дергаю цепочку настенной лампы и сонно щурюсь. Диван брата пустует в тени. За окном еще темно. Скоро утро, а Стас так и не явился.

– Ты куда, Саш? – кутаясь в халат поверх длинной ночной рубашки, мама встречает меня уже одетого.

– Выйду на квартале посмотрю, – сообщаю ей, направляясь в прихожую. – Если нет его, я вернусь. Подумаю, кому можно позвонить.

В прошлый раз я вообще нашел брата прямо в нашем подъезде. Он как ни в чем не бывало просидел бухой полночи на третьем этаже, пока мать себе места не находила.

– Теперь за тебя переживать буду, Саша, – тревожится мама, наблюдая, как я обуваюсь.

– Все нормально, мам. За меня точно не надо волноваться, – успокаиваю ее. Подхватываю с крючка свои ключи. – Иди ложись. Я его найду.

Я его из-под земли достану.

Мой младший брат и я – километры непонимания.

Так было не всегда. Но чем дальше, тем больше убеждаюсь, что как раньше уже не будет. И я даже не могу вспомнить момент, когда это случилось. Когда мама перестала спать по ночам. Когда мы с братом отдалились друг от друга. Когда я перестал его понимать. Когда он перестал нас слышать. Когда он стал вести себя, как конченный ублюдок. Когда я все чаще жалею о том, что у меня вообще есть младший брат. Когда я упустил момент… Я не знаю.

Но я стараюсь относиться к его ебаному пубертату зрело и терпеливо. Получается, примерно, на три из пяти. Пока я не обнаруживаю Стаса обдолбанным на детской площадке. Тогда с моей толерантностью становится совсем хуево.

– Домой пошли, – пинаю носком кроссовка горку, на которую брат взобрался.

– О, Саня, – быдловато выводит он с высоты. – А я тут мультики смотрю.

Стас разражается маниакальным смехом гиены. И я делаю вывод:

– Что курил?

– План.

– Где взял?

– Где взял, там нет, – огрызается, тарабаня пятками по железу. – Ебануться… плющит с него. А ты знаешь, что такое, когда плющит? Нет? Ну да. Ты же за ЗОЖ. А правда или нет, что у спортсменов всегда полшестого? Марина не жалуется?

– Слезай, – требую, игнорируя его очередной высер, призванный вывести меня из себя.

– Жалуется, да? – Стас смеется и продолжает дальше глумиться. – Скажи ей, я это… Помогу… По-братски, – и сипло горланит: – Марина, Марина, ну чем я не хорош… Полсвета даже … [1]

– Домой поехали, Алибасов, – я делаю рывок, хватаю Стаса за щиколотку и со всей силой дергаю вниз.

Брат съезжает с горки, прокатившись по ней спиной и затылком.

– Эй, можно полегче… – стонет, оказавшись задом на земле. – Я тебе не твой мешок с песком.

– Нет, ты не с песком, – беру его за шиворот и ставлю на ноги.

– Ха-а. Подъеб засчитан, – угорает Стас.

Я разворачиваю его в сторону дома и тычком под лопатку задаю направление.

– Шагай.

Он подчиняется, но идет не торопясь, плетется с остановками и небольшими зигзагами.

– Есть, что дома пожрать? – уже на лестнице осведомляется. – На хавчик пробило.

– Обойдешься, – раздраженно отбиваю.

– Еды жалко, – вздыхает угрюмо. – А еще брат называется.

– Ты понимаешь, что мать из-за тебя до сих пор не спит? Что ей завтра на сутки?! – психанув, за шкирку его хватаю и прижимаю к стене.

Стас медленно кивает.

– Я… да. Говном родился, говном и подохну.

– На тот свет собрался?

– Умирают гады и хорошие люди… – он снова начинает выть. – Умирают больные и доктора… Умирают кошки, умирают мышки… Умирают черви в куче дерьма-а-а…[2]

– Давай двигай, – встряхиваю его, прилипшего к стене.

– Кто тут? – куражится Стас, озираясь по сторонам с видом, будто бы не видит меня. – Барабашка? Где ты, барабашка?

– Два раз не повторяю, – вылетает у меня на автопилоте.

– Не повторяю, – привычно передразнивает Стас.

Хватаю его за воротник и тащу следом за собой, согнув в три погибели.

Мама встречает нас на пороге и начинает причитать. Я заверяю ее, что с младшим все в норме, что он просто выпил лишнего, но уже почти протрезвел, и загоняю Стаса в спальню. Тот порывается выйти, ссылаясь на дикий голод, но я велю заткнуться и спать.

Понимаю, что с ним сегодня бесполезно разговаривать. И десяти минут не проходит, как он вырубается.

А утром в воскресенье младшего ждет холодный душ прямо в постели.

– Подъем, – поливаю его морду из пластиковой бутылки.

– Мм-м… Хорош, – он пытается укрыться под одеялом, натянув его на голову.

– Подъем, блядь! – срываю одеяло и лью воду ему на лоб. Тогда Стас на живот перекатывается и прячется под подушку. Забираю подушку. – Сел. – Беру его за плечо и поднимаю, приводя в вертикальное.

Стас откидывается головой на спинку дивана. По щеке его хлопаю. Держа глаза закрытыми, брат раздраженно стонет.

– Чё те надо? Не видишь, я сплю?

Он пробует снова лечь, но я даю ему вторую пощечину – более ощутимую и звонкую.

– Сань, ты погнал?! – орет Стас, хватаясь за покрасневшую мокрую щеку.

– Проснулся? – спрашиваю его. Брат молчит. За шею его держу и давлю взглядом: – Проснулся?!

– Да! – рявкает, отталкивая мою руку.

Отхожу к столу. Беру стул и разворачиваю его спинкой вперед.

– Ты долги в школе сдал? – сажусь напротив Стаса.

– Я никому ничего не должен, – покрасневшими глазами он смотрит на меня как на своего самого злейшего врага.

Я выдерживаю. Стойко.

Брат к бутылке, из которой я поливал его, тянется и прикладывается, жадно глотая воду.

Утолить жажду ему не даю.

– А тебе, что ли, все должны? – привстаю, забираю бутылку и швыряю ее в дверь.

Вода расплескивается у порога.

– Сань, ты погнал?! – Стас в шоке таращится на меня.

Понимаю его удивление. Прежде я действовал более деликатно. Но даже у моего терпения имеются границы. Своим вчерашним поведением брат переступил черту. Если баловство с алкоголем я еще как-то мог понять, то наркоту…

В жопу толерантность.

– Тебе чего не хватает?! – грохочу, все меньше контролируя свой гнев. – Тебе жрать нечего?! Тебе надеть нечего?! Тебе жить негде?! Чего не хватает, блядь, а?! – но последнюю фразу уже не от злости, а в отчаянии выкрикиваю.

И брат улавливает мою астеническую эмоцию своим неплохо настроенным на чужие слабости радаром.

– А тебе, я смотрю, всего хватает, – ощеривается, принимая более удобную и расслабленную позу. – Да ты знаешь, кто всем вечно довольны? Лохи. Тебе нравится ездить на трамвае с проездным. Таскать вонючие китайские шмотки. Мерить обувь на картонке. Тебе нравится, что тобой вечно все помыкают, – бесстрашно резюмирует он.

– О, – я дергаю подбородком, вступая со Стасом в очередную полемику. – Так я, выходит, лох?

– Не то… чтобы, – Стас усмехается, разглядывая меня исподлобья. – Ты… робот. Тебе что скажут, то ты и делаешь. В тебя заложили программу, и ты никуда не рыпаешься. Потому что тебе это даже в голову не приходит, – и стучит себя пальцем по виску.

– А ты тогда кто?

– Я свободная личность с охрененной индивидуальностью, – парирует самодовольно.

– А хочешь знать, что будет с твоей индивидуальностью, когда ты сторчишься?

– Пф, – он раздраженно стонет и глаза закатывает. – Я просто попробовал! Я не ширяюсь, смотри, – вытянув руки, демонстрирует сгибы локтей.

– Пока нет, – машинально отмечаю, что вены у него не тронуты. – В школе что? Решил вопрос? – возвращаюсь к теме его долгов по учебе.

– Математичка сказала, что я только через ее труп закончу школу, – улыбается.

– Твои действия?

– Девять классов я так и так кончил. Хуй забью и пойду топтать сапоги, – сообщает о своих планах. – И не потому что меня, сука, военкомат достал повесткой, а потому что я так решил. Свобода воли называется. Ты бы попробовал.

– То есть, свобода воли, это когда ты сидишь на шее у матери, нихуя не делаешь и при этом еще всем недоволен. Заебись позиция, – откровенно насмехаюсь над его ущербным кредо.

– У меня она хотя бы есть! – обиженно выпаливает Стас.

– Решил в армию пойти? – вворачиваю с нахрапом.

– Решил, – выплевывает брат мрачно.

– А о матери ты подумал?

– Как будто она про меня думала, когда батю послала. Оставила меня без отца. И чего? Заебись мы живем, да? – предъявляет за свое, якобы, голодное и холодное детство.

И я напоминаю максимально доходчиво и красочно, почему так получилось:

– Твой батя бухал, вел себя как хтонь конченая и поднимал на маму руку, если ты вдруг забыл или был тогда в танке.

– А твой где вообще? – молниеносно отражает брат.

Удар под дых. Пропускаю. И отвечать мне нечем.

– У тебя есть план, – встаю со стула и тащу его на место. – Отлично. Давай. Иди служить. Там с тебя быстро понты собьют. Мать хоть поживет спокойно.

– Ага, – потягивается Стас, громко зевая. – Кайфанете тут без меня пару лет.

– Еще как. Ты даже не представляешь, – бросаю ему, прежде чем покинуть комнату.

[1] Марина – гр. Фристайл/ А.Розанов, С.Кузнецов.

[2] Тоска без конца – гр. Агата Кристи/ муз. Г. Самойлов, В. Самойлов, сл. Г. Самойлов

18

Женька

– По-моему, отлично, Жень! – отступая на пару шагов, Викина мама оценивает проделанную ею работу.

– Да, мне тоже очень нравится, – провожу ладонями по гладкой ярко-бордовой ткани и поворачиваюсь к зеркалу.

Платье готово. Прямое, без рукавов, с воротником-стойкой и небольшим разрезом сзади – сидит на мне классно, а не мешком, как я опасалась по причине того, что у меня маленькая грудь, а бедра широкие.

– Лифчик только с поролоном надо, – авторитетно вставляет Вика.

– И без поролона хорошо, – возразив дочери, тетя Таня подходит сзади и перебрасывает мне на грудь косу. – Не вздумай стричь – такое богатство, – уже не в первый раз восхищается моими волосами.