Аккорд 2

Оказалось, что его жена через полтора года после свадьбы спуталась со своим одноклассником, с которым у нее в школе была любовь. Когда слух об этом дошел до него, он прямо ее спросил, так ли это. Она не стала отпираться и сказала, что сама собиралась во всем признаться. Сказала, что была с ним всего два раза и уже два месяца как рассталась. Странно, но ее признание поранило ему не сердце, а самолюбие. Он даже спросил: "Неужели он лучше меня?" В ответ она стала плакать и умолять ее простить. Прощать ее он не собирался и в тот же день вернул вместе с вещами родителям. Целый месяц вплоть до развода она донимала его звонками и караулила во дворе. От общих знакомых он знает, что после развода она два месяца жила с этим самым одноклассником, а теперь сожительствует с кем-то другим и рано или поздно пойдет по рукам. Некоторое сходство истории его жены с ее собственной несколько смутило ее, и она, словно защищаясь, возмущенно подумала: "Но я же после Ивана не пошла по рукам!" На что некто тихий внутри ехидно заметил: ну, значит, все впереди!

Закончив рассказ, парень уставился на нее с нетерпеливым ожиданием. Она выдержала расчетливую паузу, откинула одеяло и подтянула рубашку. Он встал перед ней на колени, помялся и спросил: "Катенька, вы трусики сами снимите или можно мне?" "Снимай" – разрешила она. Парень с благоговейной неловкостью стянул с нее трусы и вместо того чтобы отложить, уткнулся в них носом. Насладившись, занял плацдарм меж ее раздвинутых ног и попросил расстегнуть рубаху. Подумав, она расстегнула. Он упал на вытянутые руки, с маслянистой упругостью скользнул в нее и, обдавая ее нежным блеском глаз, стал осваиваться. Перед ее глазами пружинисто колыхалось его восходящее под углом тело. Погружаясь в нее, он бедрами и животом касался ее бедер и живота и тут же отскакивал, как от горячей плиты. Его мускулистая отстраненность требовала усилий, и он громко и мужественно засопел. В какой-то момент его торс съехал вбок, и она вдруг увидела в зеркале свои бесстыдно разваленные ноги и сплюснутые ягодицы, его разъехавшиеся до упора колени и треснутую пополам задницу с растущим из нее стволом, который он аккуратно вгонял меж ее створок, словно кол в мягкую борозду. Всё перечисленное сопрягалось и трудилось с животным, не ведающим срама усердием. Это глумливо-постыдное, дремучее, лишенное эротического глянца скотство стало для нее шокирующим откровением. Неужели все люди в этот момент выглядят именно так? Неужели никто не свят? Даже Ромео с Джульеттой? В смятении она поспешила отвести глаза. Нездоровое любопытство, однако, пересилило отвращение, и она, сморгнув царапающий стыд, вернула взгляд на место. В зеркале мельтешила беспокойная задница парня, и его перепачканный кремом ствол с двухдольным терракотовым мешочком казался сзади гораздо внушительнее, чем спереди. Как же тогда должна выглядеть моя пушка?! – ужаснулась она, и далее: господи, столько лет насаживать свои изящные чресла на моего Гулливера, столько раз позволять распяливать тонкогубые воротца до тугой, лопающейся белизны, в то время как ее субтильной норке нужен такой вот аккуратный и ладный хоботок! Вот ее ровня, вот ее размер! С ним ее вагина поет, а не молчит, наслаждается, а не давится, дышит, а не задыхается!

Заметив, куда устремлен ее взгляд, парень свернул голову и, обнаружив на ее промежности сочный опаловый потек, подцепил его пальцем и слизнул. Она покраснела и отвернулась, а он, облизываясь и причмокивая, навалился на нее с новым рвением. Напустив на нее морок, он вздернул свечой ее безвольную ногу и, ухватившись за нее, принялся частыми шлепающими толчками выталкивать из ее хозяйки короткие звучные гласные, наблюдая, как мечутся, не находя места, ее руки, как давится ахающим дыханием распяленный рот, как перекатывается медальон живота и скачут в немом галопе барельефы грудей. Не сбиваясь с энергичного ритма, он умудрялся оглаживать ее ногу, целовать ступню и покусывать подошву. Утвердившись во власти, развалил ей до лопающихся сухожилий колени и стал своей блестящей сарделькой нашпиговывать ее гузку. Она хотела сказать, что ей больно, но боль и удовольствие неожиданным образом смешались в причудливую истому, и она промолчала. Не спуская с нее глаз, он некоторое время упивался ее покорной отзывчивостью, а потом подался вперед и ухватил ее за грудь. Желая оторвать его от себя, она вцепилась ему в запястья, но то ли от бессилия, то ли оттого что грудная услада стала частью общего томления, то ли руки ее нашли себе место, только там и остались. Войдя в раж, он припал к ней, сплелся пальцами, сросся кожей и вверг в нескончаемое состояние блаженного беспамятства: ни имен, ни лиц, ни прошлого, ни будущего – только поющая плоть и живительное электричество. Обхватив его руками и ногами, она страстными стонами и встречными толчками добавляла жару их хлюпающему блаженству. В какой-то момент ей показалось, что память к ней возвращается, но он в победном исступлении обрушился на нее, вернул туда, где нечем дышать и, утробно замычав, стал извергаться вместе с ней. Она помнит, как затянувшийся миг высшего восторга озарило слезное вопрошание: "Господи, ну почему так хорошо?!.."

44

Придя в чувство, она проверила себя, хотя могла не проверять: парень остывал рядом, и прозрачный конец его вылизанной до леденцового блеска резинки оттягивала изрядная доза мутного зелья. Подивившись тому, как такое субтильное изделие могло выдержать такое зверское испытание, она обласкала взглядом его неброский, но такой боевой калибр и с набирающим силу бесстыдством подумала: "Не уйду, пока не выдою досуха…" Парень в расслабленном умилении смотрел на нее, и она, указав подбородком на его бедра, улыбнулась: "Какой он у тебя аккуратный… А у мужа просто чудовищный… Настоящий мучитель…" Он подхватил ее руку и припал к ней губами. Подождав, она отобрала руку, бросила взгляд на часы и обронила: "Уже восемь…", на что он спокойно и просто предложил: "Оставайтесь, Катенька, на ночь. А хотите – на всю жизнь. Счастье гарантирую" Она собралась спросить, куда он дел ее трусы, но передумала и, запахнувшись полами рубашки, отправилась в ванную. Ни чувств, ни мыслей, только ощущение какой-то важной и глубокой перемены, что вершится внутри нее. Вернувшись, обнаружила, что бордельный дух стал еще гуще, а освободившийся от резинки парень лежит с ее трусами на лице. Она нагнулась, схватила их и раздосадовано воскликнула: "Как ни стыдно!.." Он лишь блаженно улыбнулся. Скомкав трусы, она сунула их под подушку, после чего, подчиняясь невесть откуда взявшейся бесовской прихоти, сбросила с бесстыжей легкостью покоробленную испариной рубашку и, сверкая наготой, велела: "Дай другую, пожалуйста". Не спуская с нее зачарованных глаз, голый парень слепым ходом добрался до шкафа, достал на ощупь первую попавшуюся рубашку и двинулся к ней. Приблизившись, выдохнул: "Вы чудо…" Расчехленное орудие его целилось в зенит, лицо налилось похотливым румянцем, глаза липли к ее наготе. Выставив в его сторону ладонь, она с явственной угрозой предупредила: "Не вздумай…", и тут же где-то в глубине ее возникло пугающее желание, чтобы он не послушался и набросился на нее, чтобы заломил руки, смял, сплющил и погрузил в дурман, от которого улетучивается воля и теряется разум; чтобы нещадно, грубо и бездумно истязал ее, а она жаркими стонами раздувала бы огонь их взаимного безумства; чтобы наполнил ее лоно сочным, свербящим зудом, довел бы ее бартолиновое истечение до хлюпающего изобилия, что как известно, сопутствует крайней степени удовольствия, а потом добавил бы туда свое семя и приготовил любовный коктейль, каковым и угостил бы ее и себя! Да, да, только так она покончит с прошлым, только так ей откроется новая жизнь, только так ее новый обожатель станет ее кумиром! Отгородившись ладонью, она напряженно наблюдала, как отпускает его лицо и глаза наркоз животной страсти. Он взял себя в руки и протянул ей рубашку. Она прикрылась ею и велела: "Иди, мойся…", и когда он ушел, облачилась в нее и, отходя от пережитого наваждения, подумала: "Господи, что со мной… Сумасшествие какое-то… Ни стыда, ни совести, как будто так и надо…", после чего забралась под одеяло. Он вернулся, устроился рядом, и она попросила: "Расскажи что-нибудь о себе".

Подумав, он заговорил, а она, прикрыв глаза, отдалась томной неге изнеможения. Даже, кажется, задремала. Когда очнулась, его голос по-прежнему звучал рядом: "…и тогда понимаешь, что жизнь разделилась на "до" и "после". Причем "до" была не жизнь, а не пойми что, а "после" – то, ради чего стоит жить…". Выждав пару минут, она прервала его: "Ты, наверное, думаешь обо мне бог знает что…" "Нет, нет, что вы, Катенька!" – с протестующим жаром воскликнул он. "Скажи, почему ты позвал меня к себе? Я что, похожа на проститутку?" – не унималась она. "Катенька, что вы такое говорите! – ужаснулся он. – Просто я почувствовал, что с вами что-то не так! И мне стало горько и обидно, что такая необыкновенная, несравненная женщина страдает! Чем я могу вам помочь? Только скажите!" "Просто делай то, что делаешь, – не стала мудрить она. – Мой муж хочет, чтобы я вела себя в постели как проститутка, а я хочу, чтобы меня любили. Понимаешь?" "Понимаю и буду любить вас как никто другой! – увлажнились его глаза. – Я же полюбил вас с первого взгляда, с первой секунды и на всю жизнь!.." И далее в том же бессвязном приподнятом духе. Глядя на его кроткое, взволнованное лицо, она спросила себя, чего испугалась в первый раз. Не этих ли безумных Ивáновых зрачков? Не они ли всколыхнули в ней тайный страх, который с первой менструации внушала красавице дочери ее мать, приучая видеть в мужчинах своих потенциальных обидчиков? До чего же символично, что счет обидчикам открыл ее первый мужчина, он же муж! Со мной ее тайный страх стал явным и обрел формулу: насилие есть слезы, боль и унижение. И второй раз она пережила их с Иваном.

К любовникам обычно идут, чтобы получить то, что не получают от мужей, либо чтобы неверностью ответить на неверность. Ее же резон был высок и бескорыстен: ей надлежало отблагодарить первую любовь за жертвенность и расстаться с ней навсегда. Они вошли в номер и встали друг против друга. Он всегда был с ней заботливо нежен, и она нисколько не сомневалась, что он будет таким и в этот раз. И тут он облапил ее и оглушил огненным, всепожирающим, совсем не похожим на прежние поцелуем. Когда распались, стали раздеваться: он нервно и нетерпеливо, она медленно и аккуратно. Не успела она снять и расправить платье и лифчик, как он уже стоял голый с нацеленной на нее толстой, изрядно откушенной морковкой. Потупившись, она замешкалась перед выбором, что снять раньше – трусы или чулки, как вдруг он подхватил ее, и через секунду она уже лежала на животе. Он рывком приспустил ей трусы, и не успела она глазом моргнуть, как его крепкий огрызок уже обживался в ее недрах. Все произошло со стремительной беспардонностью. Полная противоположность моему с ней обхождению, когда я, уложив ее на живот, в молитвенном угаре целовал ее попу, а затем почтительно потчевал ощущениями, что таились в подбрюшной части вагины и певуче отзывались на мои потирания. Следовало возмутиться, но нет: она вдруг с неуместным замиранием обнаружила, что его грубость ей по вкусу – в ней чудилась многообещающая, несвойственная нашим с ней благочинным играм новизна. Ее бесправное, придавленное дерзкими руками тело щекотало ощущение бесстыдной распущенности. Оставалось дождаться, когда повелительно снующий туда-сюда огрызок вызовет у нее что-то другое, кроме уже испытанного. Было больно, как бывало всегда, когда она была не готова, и она, свернув голову, ежилась, морщилась и деликатно постанывала. Он же буйствовал вовсю: раскорячившись, с размаху всаживал себя сверху – грузно, зычно, звонко, как пощечины отвешивал. Разогревшись, перевернул ее на спину и надвинулся багровым лицом. Тут-то она и разглядела его мутные, безумные зрачки. Разглядела и испугалась: в них не было ни любви, ни заботы, ни добра, ни мысли, а одна лишь копоть адского пламени. Он даже не потрудился стянуть с нее приспущенные трусы, а просто всадил между ее сведенных ног свое тупое долото и с нещадным исступлением принялся долбить. Сначала она терпела, а потом не выдержала и взмолилась: "Не надо так, мне тяжело, мне больно!..", но он заткнул ей рот твердым, колючим поцелуем и навалился еще сильнее. Она пыталась освободиться, но он не давал. Наконец крупно задергался, застонал, утопил лицо у нее за плечом, и по тягучему хлюпанью внутри себя она поняла, что наступил конец первого акта. "Отпусти, мне нужно в душ!.." – потребовала она, собираясь тут же сбежать от него, но он продолжил лежать на ней тяжким бременем. Она попробовала вывернуться, но он сковал ее запястья и глухо забормотал: "Подожди, подожди, сейчас… Только отдохну немного…". "Не надо, не хочу больше, отпусти, тяжело, не хочу!.." – взмолилась она. Он не замечал ее стенаний, ворочал бедрами, вдавливая себя в нее до боли в лобке, и вдруг окреп, задвигался, сначала медленно, затем быстрее, и вот уже снова забился в смертном исступлении. Тут-то она и поняла, что такое настоящее насилие…

В первые два года между нами случалось, что она капризничала, и я брал ее силой, но то было любовное, назидательное принуждение, ни формой, ни сутью несравнимое с тем, что творил этот таежный дикарь. Забросив ей за голову руки и придавив всем телом, он с отбойным усердием всаживал в нее свою кедровую шишку, а она из-под его плеча ловила ртом воздух и беспорядочно стонала – до тех пор, пока он не довел ее до отвратительного, противоестественного оргазма. Придя в себя, расплакалась и, страдая от его грузного, нещадного бесчинства, долго мешала судорожные всхлипы с судорогами насильных, подневольных оргазмов. Когда же он отпустил ее, заплаканную и полузадушенную, она слепым, бездумным движением подтянула трусы – и вот ведь парадокс: вместо того чтобы бежать, осталась лежать! Истерзанная, обильно залитая, с саднящим влагалищем, натертым лобком и каким-то гадким, ядовитым послевкусием, она негромко и горестно всхлипывала, а он, голый и нераскаявшийся, лежал рядом и, запустив руку ей в трусы, ненасытно тискал ее скользкий лобок. Никакого сомнения: после короткого отдыха он накинется на нее снова, а потом будет принуждать еще и еще, пока она не сойдет с ума. "Надо уходить…" – собираясь с силами, подумала она. Он липкой тяжелой лапой прошелся по ее животу, сгреб грудь и пустился в откровения относительно его жизни с нелюбимой женой – жизни, которую скрашивают только дети, работа и неотвязные мысли о ней. Ей вдруг представилась пасторальная картина: тихие сумерки за окном комнаты подсвечены мягким светом ночника. Я укладываю Костика, читаю ему на ночь сказку и на его вопрос, где мама, отвечаю – мама скоро придет. Господи, если бы я только знал, где она и чем занимается! Внезапный жгучий стыд пронзил ее и вскипел до краев. Торопливо вытерев слезы, она кинула: "Все, я ухожу!", но он по-хозяйски накрыл ее лобок: "Не пущу! До утра не пущу, а утром пойдем к твоему мужу и все расскажем!" Не пытаясь сбросить его руку, она спокойно сказала: "Ты, конечно, можешь взять меня силой, но тогда между нами точно все будет кончено. Ты этого хочешь?" Помедлив, он убрал руку, и она встала с кровати. Он ухватил ее за запястье и снова попытался удержать: "Не пущу, ты теперь моя жена!" "Жена? – звякнула в ее голосе неожиданная злость. – Ты думаешь, если изнасиловал меня, то стал моим мужем? Нет, мой дорогой, для этого нужно, чтобы я тебя любила, а я тебя не люблю!" "Тогда зачем пришла?" – не отпускал он ее. "Сама не знаю!" – искренне пожала она плечами. "А я знаю! – воскликнул он. – Потому что тебе не хватает настоящего секса! Я же слышал, как ты стонала!" "Стонала? – обидно усмехнулась она. – Да я дождаться не могла, когда это кончится! Боль, слезы и удушье! И это ты называешь настоящим сексом?!" И показав глазами на свою руку, строго добавила: "Отпусти". Он отпустил, скатился с кровати, упал на колени и, вцепившись в нее, горячо забормотал: "Умоляю, не уходи, ты же знаешь, как я тебя люблю, знаешь, на что я пошел ради тебя!.." "Знаю. Женился на дочке начальника" – освободившись от его горячих потных рук, бросила она. Он зашелся в оправданиях, а она с нарастающим нетерпением надела лифчик, накинула платье, закрутила волосы, подхватила кофту с сумочкой и устремилась к выходу. "Имей в виду, я все расскажу твоему мужу!" – донеслось из-за спины отчаянное. Она остановилась и обернулась: "Да? И что ты ему расскажешь?" "Все…" "То есть, расскажешь, как доверчивая девушка пришла в гости к старому другу, а он ее изнасиловал? Тогда мне проще прямо сейчас пойти в милицию! Доказательств полные трусы! Ну что, давай наперегонки – ты к мужу, а я в милицию!" "Прости, прости, не то сказал! – в отчаянии пополз он к ней. – И прости, если обидел! Я и сам знаю, что был груб! Только ведь с тобой кто угодно голову потеряет! Твоя красота даже ангела до скотства доведет! Прости, прости…" – твердил он, стоя перед ней на коленях – голый, поникший, потерянный, с прикрытым рукой срамом. Подавив жалость, она бросила ему: "Ладно, не скули. Твой телефон у меня есть. Может, когда-нибудь позвоню. Вдруг захочу настоящего секса!" И ушла, хлопнув дверью. В такси мечтала об одном: поскорее сбросить пропитанные спермой трусы, смыть под душем липкую гадость, забраться со мной в кровать и любить меня всю ночь и всю жизнь. Сбросила, смыла, а потом взяла и сдуру призналась – то есть, к одной жуткой глупости добавила еще более жуткую. Дура, даже противно вспоминать! А ведь это только те ее мужчины, с которыми она была! А сколько их смотрели на нее с тем же жадным Ивáновым вожделением, мечтая облагородить ее красотой свою скотскую похоть! И вот теперь этот безобидный, по сути, парень, который тоже во всем винит ее красоту…

45

Среди прочего парень захотел знать, есть ли у нее дети, и она ответила, что у мужа бесплодие. Он вытаращил глаза: "Как?! Изменник, да еще и бесплодный?! Да зачем же вам такой муж?!" Вместо ответа она подтянула рубашку и раздвинула ноги, отразив в зеркале гладкие розовые подошвы, внутреннюю белизну ляжек и разделенные промежностью отверстия А и V. Содрав трусы, парень предстал перед ней на коленях и выпятил бедра с каменным стояльцем: "Вам, Катенька, для женского счастья нужно вот это. Возьмите его, он ваш!" "Ничего себе!" – возмутилась она про себя и хотела его одернуть, но вдруг испугалась, что если станет привередничать, он может принудить ее силой. Покраснев, она спросила: "И что я должна делать?" "Что хотите" – отвечал он. Помедлив, она обхватила его дар и, стыдясь насмешливого зазеркалья, осторожно двинула кулачок вниз: тонкая кожа натянулась, расправилась крайняя плоть. Перехватив повыше, она обнажила полированный, розовато-сизый моллюск – нежный, близкий, лакомый, вполне здоровый на вид, что она и отметила на тот случай, если захочет впустить предъявителя сего без резинки. "Надо же! – льстиво удивилась она. – Четвертый раз, а ты все такой же сильный! А десять сможешь?" "Смогу и больше" – скромно отвечал он. Что ж, судя по его гончей стати, он способен был, не сбиваясь с дыхания, преследовать дичь сутки напролет. Она смущенно улыбнулась и, избегая встречаться с ним взглядом, с напускной неловкостью принялась ласкать горячий, начиненный животворным кремом эклер. Пока он в ее пясти, парень в ее власти, а дальше головная боль всякой женщины: как удержать власть, удалив пясть.

Парень откинулся на пятки и закатил глаза. С минуту она ублажала его, а затем убрала руку. Он умоляюще произнес: "Катенька, позвольте поцеловать вас туда!" "Ты хочешь, чтобы я умерла от стыда?" – картинно возмутилась она. "Тогда, может, ваши дивные ножки?" – не отставал он. "Хорошо, – подумав, свела она ноги. – Только ниже колен…" Он сполз на пол, припал по очереди к ее ступням и от них вскарабкался к коленям, не забывая посматривать на ее медовую кудряшку, для чего сильно морщил лоб и таращил глаза. После спустился вниз и проделал тот же путь еще раз. Оказавшись на кровати, предстал перед ней, коленопреклоненный и вызывающе возбужденный. "Резинку надень" – напомнила она. Он натянул презерватив и спросил, знает ли она, что в сведенном состоянии ее дивные ножки образуют четыре изящных просвета, и самый аппетитный из них тот, что под промежностью. Она ответила, что если бы и знала, то не стала бы придавать этому значения. Парень продолжал пожирать ее взглядом, ожидая, когда она раскроется. Ее же вдруг одолел бес шкодливого любопытства: интересно, на что он решится, если она не разведет ноги? Будет в недоумении мяться или применит силу, чем даст повод обвинить его в том, что он такой же дикарь, как ее муж? Смежив ресницы, она скрестила ноги и прикрылась еле заметной усмешкой. Последовала недоуменная пауза, а затем она почувствовала, как его крайний вершок озадачено тычется в ее притопленную дельту. Она уже приготовилась к распирающему усилию, с которым он попытается проникнуть в ее палатку, как вдруг он втиснул хоботок в тесный просвет под промежностью и, чуть помедлив, закачался с доверительной признательностью. Это было неожиданно, но противиться она не стала – до тех пор, пока не почувствовала, что в ее уступчивости есть что-то такое, что интимнее самогò соития. Опомнившись, она раскинула ноги.

Когда он на разъехавшихся коленях утвердился между них, его индикатор возбуждения зашкаливал, а в глазах клубился туман обожания. Она распахнула согнутые в коленях ноги, и он, пристроившись к ней, долго водил своим смычком по ее скрипке. Наигравшись, погрузился в нее и принялся в уже знакомой ей манере плавно и мерно накачивать ее веселящим газом. Затаив дыхание, она ждала взлета, но он не наступал. Прошла минута, другая, третья – ничего. "Ну и как это понимать?" – озадачилась она. Видно, парень тоже почувствовал неладное, но вместо того чтобы добавить вкрадчивости, удвоил усилия. Терпя его энергичные потряхивания, она глянула в склоненные над ней, полные страдательного усердия глаза. "Боже мой, кто это и что я тут делаю?!" – вдруг озарило ее тошным сполохом отрезвления. Упершись ладонями во влажный жеребячий жар его груди, она резким усилием отстранила его, собираясь сказать: "Все. Хватит. Не хочу больше". Он замер и, чуть помедлив, ретировался. Она вскочила, подхватила одежду и скрылась в ванной. Выйдя оттуда, попросила вызвать такси. Он шагнул к телефону, который висел тут же, в прихожей, позвонил, и на вопрос трубки, куда ехать, спросил у нее адрес. Она помедлила и назвала метро "Баррикадная". Он хотел ее проводить – она запретила. Он попросил номер ее телефона – она отказала. Он сунул ей свою визитку – она не взяла. Он бухнулся на колени и сказал, что пусть она его сразу убьет, потому что без нее ему не жить. Его покорный, жалкий вид тронул ее, и визитка исчезла в недрах сумочки…

Добравшись до дома, она телом погрузилась в ванну, а мыслями в события вечера, которые далеко превзошли ее намерения. По сути, она всего лишь искала отмщения, а обрела воздаяние, всего-то хотела ответить на измену, а вместо этого открыла, что нелюбимый мужчина гораздо убедительней, чем любимый. Воспаленная память с болезненным пристрастием запечатлела принудительную перистальтику ее лона проникшим туда шустрым зверьком. Своей гладкой скользкой шкуркой он возбуждал корни растений, и от этого на поверхности распускались диковинные, запретные цветы. Не букеты – целые охапки на могилу унизительной верности! В самом деле, зачем ей теперь милостыни того, кого она считала единственным, если есть рог изобилия услужливого утешителя? Зачем терпеть гнетущий рецидив супружества, если к ее услугам удовольствия необязательных отношений? Вот оно, избавление от хронического унижения, вот она, желанная независимость! Ей бы возрадоваться, а на душе муторная тоска, ей бы строить планы, но вместо них гнетущий, нечистый запах коварного подвоха. Как же так – она, наконец, прошла босиком по битому стеклу, но никого и ни в чем не убедила!

Казалось, эта ночь не кончится никогда. Она засыпала и просыпалась, а проснувшись, видела одно и то же: себя в бессовестно распахнутой рубахе и с бесстыдно разбросанными ногами, голого парня, который хозяйничал в ее святилище, свое покорное, стонущее беспамятство и его неподвижные, гипнотические зрачки на оскаленном лице. Видела, как он всаживал в нее свой крепкий сучок, а она подхватывала его встречными движениями бедер. Вспоминала, как жгучий стыд сменился бесстыдной распущенностью, и верх бесстыдства – его близкий, розовато-сизый моллюск в ее руке. Хорошо еще, что в руке. А ведь он мог заставить ее сделать кое-что похуже, с запоздалым ужасом думала она и заходилась в тихом безутешном плаче. "Это ты во всем виноват…" – твердила она мне, глотая слезы.

Все воскресенье она ходила с застрявшими в горле слезами и проклинала себя за безумную выходку, а в понедельник проснулась с ощущением тягучей, нетающей истомы, радостный вкус которой уже, казалось, забыла. Свежий дух летнего утра взбудоражил кровь, и она неожиданно потянулась – со вкусом и легким отчетливым стоном. Запустив пальцы во влажную теснину, она с четверть часа ласкала себя, с томительным замиранием вспоминая гипнотический напор голого парня и состояние затяжного, задыхающегося улета, которого никогда не испытывала. И вдруг прилив признательного умиления: господи, да вот же он, искомый мужчина, демонические способности которого погружают ее в бесконечный экстаз! Мужчина, с которым она воспаряет к вершинам плотского наслаждения и который ставит ее удовольствия выше своих! Чего же ей, дуре, еще надо? Ею вдруг овладело внезапное, неотвязное и прямо-таки лютое желание быть с парнем. Едва дождавшись полудня, она позвонила ему из автомата и договорилась о встрече, а вечером дала себя измучить пятью оглушительными актами, после которых уползла от него блаженно изнуренная.