Полная версия
История с любовью
Вышла замуж за барона Черкасова, который не сбежал в армию, как предыдущий жених, а был дальновидным и рассудительным. Именно баронесса Гедвига-Екатерина хлопотала перед Екатериной за ссыльных родителей.
После рассказа о дочери Растрелли ждал, что услышит что-нибудь и об ИХ дочери Анне. Герцогиня сочла свою откровенность достаточной для старых знакомых, и впредь они виделись только на людях.
Когда в Москве вышла книга стихов Бенигны, она прислала экземпляр Растрелли. Книжица в кожаном бордовом переплёте с тиснением «Великий крестоносец» была напечатана только благодаря занимаемому нынче положению Биронов. Но Бенигна гордилась, как ребёнок, этим сборником своих душой выстраданных виршей. А Бартоломео и вовсе не собирался читать – ему дорога была надпись Бенигны: «Голгофа каждому своя. Кому венец пути, кому начало жизни. Помним». Это «помним» Бартоломео долго примерял, пока не рассудил, что этого Бенигна и добивалась. Память у каждого своя, как и Голгофа, и крестный путь.
Глава 6
С датчанином Йенсеном, определённым ему в помощники, Растрелли шумел над чертежами домовой капеллы. Аристократы и просто зажиточные бюргеры желали разговаривать с Богом, не выходя из дома, а не в храмах. «Видно, это тоже мой крест, путь к возрождению. Через строительство церквей», – смирился Растрелли. Помещения своей капеллы хозяева желали видели аскетичными, понимая неуместность рисования достатком перед Ним. По крайней мере, в алтарь дозволено было вложить незабвенную пышность барокко. Йенсен уважительно относился к заслуженной славе мастера, но с превосходством молодости настаивал на современных линиях. В данном случае – линиях классицизма. В его чертежах основание базилики всегда имело форму креста, и Растрелли не мог не согласиться с этим напоминанием об искупительной жертве Христа. Мирное обсуждение витражей в форме восьмиугольника – знака вечности – прервано было нежданными визитёрами.
К ним не шла, а почти бежала девушка в светлом платье, а за ней – сердито причитая, пожилой господин. Девица присела в реверансе и молча разглядывала и обоих архитекторов, и рисунки на скамье. Подоспевший мужчина торопился с объяснениями, но Бартоломео уже не слушал: он знал, кто перед ним. На них смотрели глаза его дочери Екатерины, его глаза, тёмные, навыкате. А лицо девушки отличалось только нескладными чертами, как у Бенигны в молодости. Веер вертелся флюгером в беспокойных руках Анны, и Бартоломео горделиво и с горечью отметил этот необузданный темперамент. О, сколько хлопот доставил ему его горячий нрав! Вернулся на землю, уловив слово «внучка». Так это сам Вильгельм фон Трейден перед ним! С запозданием поклонился, когда рассказ шёл уже о поездке фон Трейдена с внучкой по финансовым делам в Киев и Санкт-Петербург. А что делать, если у внуков другая судьба… Здесь тесть Бирона сконфуженно сбился, но все поняли, что речь идёт о сыновьях герцога…
Спасла положение Анна, которой невмоготу уже было стоять безмолвно. На Растрелли вылился водопад восхищения и Андреевской церковью в Киеве, и Смольным монастырём, и новой капеллой в два этажа в замке Митавы. Как и все женщины их рода, Анна была религиозна, но не ограничивалась только чтением молитв. Финансовое дело было для неё живым делом, а любознательность помогала чувствовать новое время. Эта же любознательность привела её и к автору дворцов Курляндии. К концу оды его творчеству Растрелли осознал, что всё это говорится на его родном итальянском. Дед горделиво молчал. Архитектор, сдержав естественный порыв обнять девушку (его дочь!), тоже поклонился молча. В горле сдавило от чего-то невозможного, горячего, больного.
Вильгельм фон Трейден в то смутное время смены власти на российском престоле, узнав о ночном аресте своей несчастной дочери Бенигны из-за этого любителя сладкой жизни, сей же момент увёз свою жену и дочь Теклу с маленьким ребёнком. Страх гнал их без остановок, пока они не сели на шведский корабль. Через несколько лет глава семьи вынужден был вернуться в Курляндию: как бы не остаться только с золотом на древнем гербе. Финансовые дела, основанные в начале шестнадцатого века в Риге банкирами Курляндского рыцарского ордена, требовали хозяйского глаза. Никому из власть имущих его семья не была интересна, и все вернулись в Митаву. Кроме горемычной супруги Вильгельма. Там, в Швеции, Текла призналась, что малышка – дочь сестры, но имя отца так и не прозвучало. Эту внучку фон Трейден воспитывал сам, и девица не растратит деньги на наряды и пустую роскошь. Со дня замужества Бенигны он не переставал роптать. Выбрала какого-то деревенского прощелыгу из… как там, Калнциемса! Глава достойной фамилии не хотел видеть, что дочь его не только некрасива, но и ограниченна и не всякий дворянин готов посвататься. Отец видел доброту Бенигны, её заботливое сердце. Такое же большое сердце и у Анны, только ума поболее.
После этой встречи Франческо Бартоломео Растрелли всю душу вкладывал в последний свой проект. Сердцем же и чувствовал, что последний это его след на земле. Он рисовал православный собор Святого Симеона и Святой Анны. Виделось бело-голубое здание, в небо уходящее золотыми куполами, с девятью колоколами. Проект собора отправил графу Панину с прошением выплатить двенадцать тысяч рублей единовременного вознаграждения. Однако прошение оставалось без ответа, и снова и снова повторял мастер, что архитектора здесь ценят только тогда, когда в нём нуждаются. Выходит, не нуждались. Как он жадно вскрывал пришедшее из столицы письмо! Сначала увидел размашистую подпись Екатерины Второй. Размер послания был невелик, сердце сжалось в недобром предчувствии. Собрание академиков удовлетворило его давнее прошение о принятии в число именитых членов Императорской академии художеств в качестве почётного вольного общника. О выплате положенной когда-то пенсии не упоминалось…
Достал заветный ларец. Этим сундучком, полным драгоценностей, одарила Бенигна за его любовь к ней. «Что-то я стал вовсе сентиментальным», – посмеялся над собой Бартоломео, когда сравнил свою нынешнюю жизнь с этим пустым ларцом. Сердце стучало: «Торопись!» Предаваться никчёмным воспоминаниям не стал, а сел писать письмо Анне. Слова не ложились так гармонично, как линии чертежей, не вставали на свои места. Изорвав в сердцах изрядно бумаги, положил внутрь сундучка своё завещание и книгу Бенигны. Завернул в расшитый гобелен и отправил с посыльным. Их дочь поймёт и без слов.
Анна фон Трейден прочитала тяжёлую бумагу с флорентийскими печатями, прочитала дарственные строки Бенигны на её книге. Посидела, обняв сундучок. Темперамент не мешал рассудительности девушки, и складывать одно с другим она умела хорошо. Она всё поняла.
Глава 7
Когда пришла весть о кончине главного архитектора Курляндии, Анна приехала к герцогине Бенигне. Пока бежала по парадной лестнице, будто впервые рассматривала царское творение Растрелли. Да, отца. Поздно привыкать выговаривать это слово. И каждая ступень подгоняла: «Всё будет так! Он заслужил!» Не было ни слёз умиления, ни рыданий на груди тётушки – матери, ни её оправданий. Впервые через десятилетия Бенигна поблагодарила Бартоломео за то, что он был в её жизни, а сейчас своим окончательным уходом вернул ей дочь. И Анна своими доводами, что Растрелли должен остаться здесь, что это его дом, не оставляла выхода забытым чувствам. Не сразу ошеломлённая Бенигна поняла, где это – «здесь».
Ещё большее ошеломление вызвало скорое согласие Эрнста Иоганна Бирона. Он понял сразу, без заготовленных объяснений.
Вечерняя молитва супругов Бирон в этот день была общей: за упокой души раба Божиего Франческо Бартоломео. Схожими были и разговоры то ли с собой, то ли со Всевышним: «Мы все любили, как умели. За то уж наказаны на земле».
Молились искренне и дочь Растрелли Екатерина с зятем после личного визита Бирона. Уже не герцога – передал трон наследнику Петру, умно и своевременно. Приехал без церемоний, нашёл искренние слова соболезнования. А предложение Бирона вызвало немую сцену всех присутствующих. За выдающиеся заслуги архитектора предлагали похоронить в… герцогской семейной усыпальнице, в Митавском дворце! Как было не молиться провидению, ведь только что горестно подсчитывали расходы на перевоз усопшего в Санкт-Петербург!..
Отпевание проходило в той самой дворцовой капелле. Для немногих, пришедших проститься с великим российским и курляндским зодчим, было объявлено его пожелание: похоронить рядом с супругой. Оттого естественно, что никто не видел погребения.
Через некоторое время в газете «Митавские новости» появилось объявление о распродаже в доме Растрелли мебели, дорожной кареты, столового серебра и художественных изделий.
В Санкт-Петербурге об окончании земного пути великого архитектора узнали лично от его зятя Бартолиати. На специально собранном траурном заседании Академии художеств царица лично передала наследнику – архитектору, которого доселе знать никто не знал и снова забудут, пенсию Франческо Бартоломео Растрелли. Никто не посмеет говорить, что Екатерина Великая не умеет ценить искусство!
Послесловие
Через три года проводив в последний путь любимого супруга Эрнста Иоганна, Бенигна прожила ещё десять лет в Митаве, в своих покоях. «Великая крестоносица» заслужила и уважение людей, и дворцовую роскошь, и право занять место в герцогской усыпальнице рядом с обоими дорогими сердцу мужчинами.
Бархатная новелла
Картина 1
О девушке суди не по глазам,
А в сердце глянь поглубже – пусто там.
ДантеРафаэль вкладывал в работу всю свою любовь к Маргарите, сидевшей перед ним. Позже отметят сходство Мадонны с этой Форнариной, как снисходительно прозвали дочь пекаря Маргариту Лути. А Рафаэль и не скрывал своего влечения, что перелилось в чувственность и бархатного взгляда, и бархатной кожи.
Поклонник женской красоты, Рафаэль Санти готов был заплатить отцу Маргариты, неудачливому булочнику, не только запрошенные пятьдесят золотых за разрешение дочери позировать. «Хоть какая-то польза от этой девчонки!» – перекрестился отец, продав в конце концов Маргариту за три тысячи золотых. Слава архитектора и живописца господина Санти искрила церковью Сант-Элиджо-дельи-Орефичи, капеллой семьи банкира Агостино Киджи в церкви Санта-Мария и главной галереей дворца «Фарнезино» в Риме. Сам Папа Римский Юлий пригласил Рафаэля для росписи дворца! Не разбираясь в тонкостях искусства, булочник понимал, что господин Санти зарабатывал невообразимые деньги. Его отцовская совесть была чиста: дочь пристроена.
Тридцатилетний Рафаэль не отказывал знатным дамам, чьи мужья делали художнику заказы, и все оставались довольны. Рано пришлось смириться с продажностью в этом свете как предметов искусства, так и самих создателей этого искусства и его ценителей. Всю свою тоску по женскому теплу, по рано утраченной материнской нежности вкладывал художник в своих Мадонн. Они были живыми, живущими рядом, в современных одеждах, такой могла быть его мать! Горькую усмешку вызывали у Санти неугасающие споры герцогини Палиано и жены де Кардоны, кто из них изображён в образе Иоанны Арагонской. Обе эти дамы одарили своим вниманием художника, когда он работал над портретом дамы в красном бархатном платье. И такие платья были у обеих дам как символ достатка и знатности рода.
Печаль Рафаэля была вызвана его убеждением, что на этой грешной земле нет места чистоте, которая и делает девушку на полотне такой красивой. Тонкие черты лица, которые, по словам его отца, Рафаэль наследовал от матери: снова сыновний неотданный долг. А бархат…
Как же любила бархат его Форнарина, его возлюбленная, в которой он увидел образ Психеи, с чего и началось его безумие! Разве это не безумие: поселить девушку в роскошном палаццо, исполнять все капризы дорвавшейся до клада простолюдинки и понимать, видеть, что не он один владеет ею! Дочь небогатого булочника скоро осознала власть своей красоты и цену этой красоте знала. Что ей архитектура Рима и далёкой Флоренции, украшенная талантом Санти, что ей эти фрески, о которых все вокруг говорят с восхищением! Форнарине важно иметь такие же наряды, как у этих восхищённых особ, а лучше бы – заполучить мужчин, владеющих дворцами и капеллами, которые расписывает её Рафаэль.
Когда Рафаэль увидел семнадцатилетнюю Маргариту, девушка смущённо куталась в яркую шаль. Она болезненно стеснялась бедной одежды, так же до боли мечтая о бархатном платье со шлейфом или хотя бы о бархатном поясе. Рафаэль часто облачал натурщиц в подобные одеяния, но девушке бедного сословия выйти в свет в бархате было невозможно. Законы регулировали его ношение, целью были борьба с расточительством и ограничение использования дорогих тканей низшими сословиями. Например, в Болонье предписывалась длина шлейфа только в два с половиной локтя для платья из алого или розового бархата, и, разумеется, только для аристократок. Жёны судей и мещан в Европе того времени могли позволить себе лишь бархатную отделку платья. Впору было позавидовать мушкетёрам французского короля, ведь их форма наполовину сшита из бархата!
Господину Санти портные не могли отказать, тем более после увиденных соблазнительных плеч Форнарины! А когда влюблённый со смехом рассказал о покоях королевской семьи, обитых бархатом, и о комплектах мебельных чехлов из той же ткани – всё в едином стиле, и комплекты эти менялись, – Форнарина впала в безумие. Только что подаренная ей роскошная вилла, с любовью наполненная Рафаэлем предметами искусства, рухнула в прямом смысле этого слова. Эти маленькие ручки, лишающие опытного мужчину рассудка, готовы были истребить всё. Какое ей дело до этого старья! Если Рафаэль её так любит, как клянётся, у неё будет такая бархатная спальня! Из алого бархата и красного атласа, как у королевы!
Ученики Санти выхватывали из её рук античные статуэтки, жалея своего учителя ещё и потому, что видели истинную природу этой молодой женщины-хищницы. Только уважение к Санти помогало юношам устоять перед соблазняющей их Форнариной. А бедный ученик из Болоньи Карло брал не только уроки мастерства у великого мастера, но и пришедшую к нему заскучавшую Форнарину. Остальные ученики посчитали личным долгом чести отомстить Карло за измену мастеру и вызвали его на дуэль. Не все они были умелыми фехтовальщиками, но общие молитвы помогли поразить неверного Карло. Если бы эта смерть могла остановить неверную Форнарину!
Картина 2
Есть грех ещё – ужасен и жесток, —
Он – смерть любви: его зовут изменой.
Данте, «Божественная комедия»«Отец, уничтожь и эту Форнарину, и Рафаэля! Какое унижение!..» – рыдала в палаццо кардинала Биббиены его дочь Мария Довици. Несколько лет, как она помолвлена с Рафаэлем, в обществе все знают её именно как невесту того самого Санти, ученика Леонардо да Винчи. Свадьбу всё откладывали, да уже и говорить о ней перестали, семья благоговейно кивала: «О, Папа Юлий Второй, Лев Десятый, вице-король Неаполя де Кардона… базилика, фрески, дворец…» Занятость Рафаэля с его славой перемещалась по всей Италии. Но что ей, Марии, его слава?! Она любила до физической ненависти этого статного, темнокудрого, с тонкими чертами лицами молодого мужчину! Что ей его щедрые дары, которыми можно было лишь гордость свою перед обществом поддержать?! От его чутких рук, изредка обнимавших наречённую, Мария теряла и гордость, и голос, и тихо подавалась навстречу этим рукам, но Рафаэль смотрел не на неё, а сквозь почти теряющую сознание красавицу невесту. Этот взгляд, отводивший завидной невесте Италии место незавидное, отрезвлял Марию. И растущие слухи о связи господина Санти с куртизанкой Форнариной, что с радостью доставлялись женскими особами «вечной невесте», убивали в ней любовь к этому человеку. Но убить своё достойное имя в обществе Мария Довици не позволит!
Кардинал в отчаянии выбежал из залы. Но если от рыданий дочери можно было скрыться, то куда убежишь от насмешек. Вот и банкир Агостино Киджи по окончании встречи по золотому в прямом смысле вопросу повёл монсеньора Довици похвастаться в капеллу росписью самого Санти! И притворно-сочувственно спросил: «Должо быть, нелегко вашей дочери принять, что её место заняла эта простушка Форнарина?»
Уязвлённый отец только руки воздел к небу, а сеньор Агостино участливо предложил помочь уважаемому кардиналу. Господин Санти должен закончить работу в его дворце, потому жить будет здесь же. Эти художники ведь не могут без вдохновения, музы, потому апартаменты предложены на двоих. И для его музы – синьорины… э-э-э… синьоры… для Форнарины. Возможно, монсеньор пожелает усовестить эту девчонку или по-отечески поговорить с будущим зятем?
Ему! Влиятельнейшему из кардиналов Италии, чьи усилия помогли Джованни Медичи взойти на папский трон! Предлагают помощь в чём?! Но проклятия не помогут, Довици решил принять предложение банкира. Ярость и бессилие не давали разумно подготовиться к встрече, даже не мог определиться, кого готов он уничтожить в первую очередь. Пока шли длинной галереей, хозяин горделиво показывал фрески Санти, и кардинал тоже стал рассказывать о собственных портретах, о портретах дочери, выполненных Рафаэлем. Нет, уничтожить эту девку!..
И встреча состоялась. Маргарита увидела атласный плащ, пряжки на туфлях блестели угрожающе – и она повела себя так, как подсказала природа охотницы. Обнажённые плечи, взгляд покорной жертвы, жесты бархатных ручек – и уже неважно, с какой целью пришёл этот мужчина. «Ведьма!» – крестился вечером неистово Довици. «Забудь о ней! – резко пресёк разговор с дочерью. – Рафаэль никогда на ней не женится». Кардинал успокоил Марию, но не допустить этот брак было в его силах. И в его интересах: эта «ведьма» не для нежного художника.
Такого же мнения был и хозяин дворца, банкир Агостино Киджи, пригласивший скандальную пару. Не из-за спешки в окончании работ господином Санти по оформлению его дворца, а из-за жара, вспыхнувшего в расчётливом и серьёзном банкире и меценате при случайной встрече с любовницей художника. Отдав распоряжения Рафаэлю, тут же отправился в апартаменты Форнарины, где нашёл горячий приём. Что-то она ворковала про бархатное платье. Да он готов мануфактуру по производству бархата ей подарить!
Холодно было в сводчатом мраморном зале, где рождались под рукой Рафаэля неземные картины. Всю грязь этого мира оставлял мастер на земле. Античные герои любили, грешили в радостном красочном мире. Стекал воск со свечей, текли слёзы по лицу художника. Ученики с болью наблюдали за своим мастером, с какой силой и одновременно нежностью выписывал он Психею. Здесь, на стенах виллы Фарнезино, Психея будет жить века, а Психея, овладевшая сердцем Рафаэля, забирала у него жизнь.
Картина 3
Кто не любим, любя,
Страшнейшую испытывает муку.
ДантеШестнадцатый год работал Санти над «Станцами» в Ватикане. Всё, чему научился у Перуджино, помогло раскрыть свой стиль гармонии, умиротворения. Рафаэль любил красивую музыку, красивых женщин, красивые дома. И дом был, и красивая женщина – а гармонии не было ни в сердце, ни в роскошной вилле. Не могла беречь Рафаэля ненасытная ни в чём Форнарина. Окружённая роскошью, она требовала от любовника всё время быть рядом с ней, игнорировала его работу и его славу.
С какой жалостью слушала в первые встречи Маргарита рассказы Рафаэля о его тоске по матери! Так нежно гладила его по волосам! Рафаэлю придумывалось, что так ласкать его могла бы мама, когда мальчик уткнётся ей в колени со своими детскими переживаниями. «Бедный мой мальчик», – приговаривала Маргарита (или мама?). Сейчас любовница тоже нежно выпевала, приглаживая блестящие кудри уставшего мужчины. Только нежность эта адресовалась драгоценностям, атласным и бархатным платьям, предвкушению новой роскоши… Не имевший возможности дома восстановить силы, Санти всё чаще приостанавливал работу. А заказы нужны были для исполнения капризов его Форнарины.
– Успокой своё сердце, сын мой. Тогда и тело успокоится, – услышал художник за спиной. Он уже несколько раз ронял кисти, а ученики подхватывали своего мастера и заставляли прилечь тут же, у расписываемых стен нового дворца Ватикана.
Учёный Рабио Кальве переводил для Ватиканской библиотеки греческие и восточные манускрипты. Недавно папа значительно пополнил коллекцию рукописями из Европы и с Востока, например, уцелевшими собраниями из императорской библиотеки Константинополя. Переводчик гордился, как личным достижением, что папа своим величайшим долгом считает увеличение числа копий античных авторов, чтобы во время его понтификата латинизм смог заново расцвести. Таких одержимых наукой и просвещением людей, как Рабио Кальве, были десятки при каждом правителе. Они ничего не просили для себя, оттого ничего не имели из земных благ, a оставляли после себя книги, научные труды. Кальве своей мечтой считал перевод Гиппократа на латынь и в свободное от работы в библиотеке время сидел над древним манускриптом, пока не гасла свеча. Больше одной свечи в день, точнее, в ночь этот святой учёный не мог себе позволить.
Рафаэль оглянулся на голос, в котором звучало отеческое сочувствие. Средних лет мужчина подошёл к нему, протянул флягу с вином:
– Утоли жажду, мастер. А утолить жажду твоего сердца я не в силах.
Кальве поддержал бледного художника, когда тот попытался встать.
– Нет, сегодня я не в состоянии работать. – Рафаэль хватал ртом воздух, ученики беспомощно столпились вокруг. – Лоренцо, Томазо, продолжайте работу. – Санти медленно прошёл вдоль стен с фресками, отдал распоряжения.
– Где вы живёте, синьор Кальве? – Художнику не хотелось расставаться с этим человеком. А Кальве развёл руками, как бы охватывая и Ватикан, и весь мир.
Так бедный учёный поселился в доме Рафаэля и не жалел свечей для перевода Гиппократа, как не жалел себя. А Санти, своего друга, жалел всем сердцем: за удивительную доброту, за щедрость, за талант, за несчастную любовь. Он выслушивал молча и восхищение красотой Форнарины, и сетования на её корыстолюбие, и рыдания Рафаэля, когда Форнарину открыто стали называть куртизанкой.
Каждый выбирает свою дорогу, и каждому Бог даёт посильный крест. Рабио Кальве выбрал с юности путь отречения от плотских утех, от семьи, его страсть заключалась в манускриптах и вере, что его труд нужен людям. Был ли он счастлив? Учёный не мог себе ответить на этот вопрос. Не мог ответить на вопросы Санти, который не был счастлив ни минуты в своей любви.
Позволял себе учёный только выйти на стук дверей под утро, когда Форнарина возвращалась от очередной своей жертвы, и тихо укорить женщину:
– Побереги его. Пожалей.
Форнарина вскидывала голову, как норовистая лошадка, и молча пробегала к себе. Падала на бархатное покрывало и плакала. Ей нужен был только Рафаэль Санти, но как муж перед Богом.
И это наконец понял Рафаэль, когда Кальве осмелился дать ему совет – приструнить женщину, взяв ответственность за неё перед Богом. Он же нашёл неболтливого священника, который и обвенчал Рафаэля Санти и Маргариту Лути в домашней капелле. Неделя после тайного венчания была поистине медовой. Маргарита притихла, покорно позировала художнику, нет, супругу! Сколько любви в портрете «Донны Велаты» и «Сикстинской Мадонне»! Потакая прихоти своей жены и своему гордому положению мужа, Рафаэль изображает и обручальное рубиновое кольцо Форнарины, и жемчужное ожерелье, а это символ замужества для женщины.
Спустя неделю Маргарита возобновит свои ночные похождения, а Рафаэль покроет слоем краски и обручальное кольцо, и жемчуг.
Картина 4
Вы потеряли совесть, разум, стыд:
Из золота вы сотворили бога,
Как идола язычество творит,
Его законы соблюдая строго…
Данте, «Божественная комедия»Как ни поднимался Санти под своды церквей и дворцов повыше от людей, греховный дух итальянской знати и пап-меценатов пронизывал само бытие. Продавалось всё: искусство и любовь. Рафаэль не мог не позлорадствовать над безнравственностью общества и оставлял людям Сикстинскую Мадонну, написанную с его Форнарины. Неземной красоты женщина протягивает людям Младенца с небес, а земная суть этой Мадонны – распутница.
Его чистая душа, чистое искусство большей частью удовлетворяли самолюбие платёжеспособной знати. Чище и светлее владельцы его картин, фресок, архитектурных трудов не становились. Не становилась честнее его Маргарита, ради которой он брал дорого оплачиваемые заказы. Дорого обходились они и художнику. Все переживания вкупе с физическим истощением забирали жизнь из тридцатисемилетнего гения своей эпохи. Небеса пожалели Санти, и в Страстную пятницу, в день своего рождения, он оставил этот мир.
…Маргарита с удовольствием отметила, что чёрный бархат шали оттеняет её красоту, в который раз с досадой топнула ногой: нельзя покрасоваться в достойном платье! Кальве с ночи находился в капелле, молился и разговаривал с ушедшим другом. Маргарита уже решила дать этому праведнику денег на жильё, не будучи в силах терпеть его укоризненное молчание!