Голос из Равенсбрюка

Алиса Терентьева

Голос из Равенсбрюка

В доме было шумно от голосов, пахло пирожками и предпраздничной суетой. Дети хохотали и играли, взрослые же – накрывали стол и что-то бурно обсуждали. Лишь Анна Ивановна сидела в своей кресле-качалке и молчала. Она всегда молчала в этот день. Родственники привыкли к ее тишине в такие дни и лишний раз не трогали ее, зная что старая рана затянулась шрамом, но все еще приносит боль.

За окном пылилось яркое майское солнце, лето почти наступило. Анна смотрела туда, погруженная в свои давно забытые воспоминания. С каждым годом ей было все сложнее, обрывки воспоминаний расползались, как нитки на старой, выцветшей ткани. На фоне всеобщего гула доносился голос диктора из телевизора, что-то восторженно вещавшего о предстоящем празднике, о 80-летии победы. Анна почти не вслушивалась, пока не уловила одну прорвавшуюся сквозь шум четкую фразу: "никто не забыт – ничто не забыто!"…и в ее голове вдруг сложилось с жестокой ясностью: если она начинает забывать, то кто будет помнить? Кто будет вспоминать подвиг ее матери? Анна Ивановна медленно перевела взгляд на стол, который взрослые почти накрыли. Она откашлянулась, и ее голос, тихий и непривычный, перекрыл все звуки в комнате.

– Я хочу вам кое-что рассказать.. – начала она, собираясь с силами и мыслями. – моё спасение, как вы думаете, не девятое мая. Оно произошло тридцатого апреля.

Началось все просто: я и мои родители жили в тихой деревне, где все знали друг друга. У меня были друзья, мы с ними играли. Ох, как хорошо было. Но я мало что помню из той поры, до войны, лишь мимолетное счастье и игры. Помню, в тот день, когда нам сказали что наступила война, мы не восприняли ее всерьёз. Мы думали, что она не коснётся нас, а если и коснётся – мы отважно победим и станем героями.

Но мечты о подвиге кончились в тот день, когда я впервые услышала странный, тяжёлый гул.

Он был похож на непрекращающийся гром, но грома без дождя и туч я не понимала. Мама резко оборвала мою игру и втолкнула в дом. А на следующее утро мы уже все стояли на площади. Мама велела мне не двигаться, не плакать и быть как можно тихой. Длилось это долго, мы стояли кучкой, прижимаясь друг к другу и ничего не понимая. В то время я была активным ребёнком и стоять на месте несколько часов мне не хотелось, и я начала ерзать и хныкать. Конечно, я жалею об этом…За это мою маму избили прикладом и я видела алую кровь, которая текла из ее рта и знала, что это моя вина..с того момента я вела себя тихо.

Прошла, кажется, вечность и нас отправили на станцию, где нас ждал поезд. Я видела, как мама шла прямо, она для меня старалась быть сильной, и я, глядя на неё, держалась. Но в поезде было сложно: ноги ныли от постоянного стояния, от тесноты хотелось блевать. Мне поначалу было не по себе. Но люди ко всему привыкают, к середине поездки я уже не жаловалась, к тому же мама с перерывами держала меня на руках. Она выглядела истощенной и мне было стыдно жаловаться на голод.

В вагоне стояла мёртвая тишина, прерываемая лишь стуком колес, свистом пара и редким дыханием людей.

Я смогла уснуть, но проснулась уже от всеобщей суеты. Поезд остановился, теперь же был слышен лай собак и такой же лай неизвестных, грубых на слух слов – я не понимала ни одного слова, а мама, прижимая меня к себе, плелась за остальными в темноту. Была ночь, я не видела лиц тех людей в форме, но я уже чувствовала, что они злые. Нас выгнали из вагонов в холодную ночь и, подталкивая, погнали к какому-то пропахшему сыростью зданию. Все были голодными и уставшими до предела, а некоторые так и вообще не смогли выйти из вагона.

Мы стояли так, пока к нам не вышел высокий мужчина в форме, странно говорящий по-русски. Он выглядел бодро и упитанно, совсем не как мы. Он заговорил так, что все сильнее сгорбились и ниже опустили головы. Другие люди в форме начали расталкивать нас, что-то требуя. И тут я почувствовала, как мама меня так дернула, что аж больно было. Она судорожно срывала с моих волос заколку и сняла свое красивое кольцо. Мама отдала это человеку в форме, с других, кто не хотел отдавать просто отбирали.

И тут Анна Ивановна взяла паузу. Она сделала прерывистый выдох.

– И так… мы прибыли в Равенсбрюк.

Мама мне сказала, что это просто лагерь, но разве лагеря такие? В моем понимании лагерь – это про Артек, который нам рассказывали в школе. Но то, куда мы приехали.. это просто не укладывалось в моей голове. Мама же все понимала. И когда нас вытолкали во двор, другие начали раздеваться. Мне было крайне стыдно и неприятно это делать, но мама заставила меня. Только сейчас я понимаю что она таким образом заботилась обо мне.

Голые и голодные мы плелись за потоком людей. Холодный бетон вьедался в кожу, драгоценное тепло уходило от любого порыва ветра. Во дворе нам отстригли волосы, кажется, те кто это делал – это были такие же люди как мы. Они были не в формах, а в грязной полосатой рубахе. Я на них смотрела, а в их глазах не было ничего. Так я впервые ощутила порыв ветра на коже головы, по которой никогда не ходил ветер..

через час-два мы зашли в баню. Мыться мы должны были быстро, ведь было еще много людей, которые должны были пройти через баню. После бани нам дали такую же рубаху, которую я видела ранее. Она была похожа на пижаму, но грязная и слишком большая для меня.

Мы с мамой почти что не разговаривали друг с другом, лишь ловили взгляды друг друга и она прижимала меня к себе. Слезы постоянно подступали к горлу корячим комом, но я сжимала зубы до боли, глотая их. Плакать было нельзя. Люди в формах побили много людей, пока мы плелись.

Нас распределили по баракам, это были ветхие здания с этажными "кроватями", мне они больше казались лишь большими полками, на которых в моем старом доме лежали книги. Вот там-то и дали нам номера… теперь у нас не было имён, лишь эти холодные цифры.