Другой бомж. Сумасшедшая площадь-2

Для перемещения по лесным пространствам у меня есть специальная обувь. Это старые берцы, со срезанными каблуками и с подошвами, оклеенными толстым слоем войлока. Такие ботинки не оставляют следов ни на хвое, ни на земле. Мои следы не надо видеть никому. Я иду сейчас по склону сопки, одной стороной уходящей на почти километровую высоту, а второй – к берегу реки. По дороге мне встречается знакомый обширный горельник – но лес тут явно никто не тушил. Он погас от июльских дождей. На следующий год после пожара я каждую неделю собирал здесь урожай рыжиков. И в те дни у меня был роскошный стол. Такого вкуса, как у шашлыка из свежих рыжиков, больше нет ни у одного блюда на Земле. Впрочем, я начинаю проваливаться в болото местечковой литературы, сотни томов которой и без меня посвящены багуловым сопкам, отблескам костра, туманам над рекой, и вкусу даров леса. Все это – удел домашних романтиков, выбирающихся за пределы квартиры пару раз в год, и потом строчащих массивные воспоминания под журчание унитазов и шипение колет на сковороде. Как правило, воспоминания эти перенасыщены прилагательными, в них рассыпаны уменьшительно-ласкательные суффиксы, и они утыканы нелепыми сравнениями. Для меня же такая вылазка – не романтика, а необходимая составляющая моего быта, как для вас – вылазка в продуктовый магазин.

В этот раз на месте обнаружения брошенной стоянки пусто. И костровище осталось нетронутым. Сюда больше никто не приходил. Сегодня я иду дальше. Спустившись к берегу, я немного отдыхаю, споласкиваю лицо речной водой, и обнаруживаю неведомую мне тропинку. Она забирает от берега в распадок, и по ней я поднимаюсь на соседний хребет. А здесь, действительно, когда-то уже поработали черные лесорубы. Лесоповал, размером примерно с пять футбольных полей, завален отпиленными верхушками сосен, и утыкан пеньками. Везде во множестве валяются консервные банки, пластиковые канистры из-под масла, упаковки от лапши, обрывки полиэтиленовой пленки, бутылки из-под водки, и прочий хлам. Но для меня лично тут не все является хламом. Я выбираю пару канистр и приличный кусок полиэтилена. Все это умещается в рюкзаке.

Земля вокруг разворочена траками трелевочников. Я вижу в сосновой чаще просеку, и соображаю, что лес вывозили зимой, по льду реки.

А найденная мной неизвестная тропинка ведет дальше. Она завершает подъем между двух вершин хребта, и выводит на обширную пустошь. Здесь все поросло мелкими березками и осиной. Осенью надо наведаться сюда за подосиновиками. Попутно я отмечаю изобилие земляничных усиков среди камней. Может, и с ягодой повезет.

Тропика начинает петлять между гранитных валунов, и пустошь внезапно прорезает избитая лесная дорога. Она тянется между точками востока и запада. Я иду по ней, ловя всевозможные звуки: судя по грунту, тут проехала грузовая машина не позднее, чем три дня назад. В это же время, отметив положение солнца на небе, я вычисляю, что иду уже три часа. Значит, от моего убежища до этих мест примерно двенадцать километров.

Дорога резко спускается вниз. И тут с точки перевала я вижу какие-то строения. Их силуэты пока лишь обозначены за высоким кустарником. Но уже отсюда различим явно новенький забор из зеленого профлиста. Я ухожу с дороги, и двигаюсь параллельно ей по лесу. Теперь строения остаются по правую руку – с подветренной стороны. Я сбавляю скорость, и ступаю так, что бы ни одна ветка не попала под ноги. В этой тишине ее хруст будет подобен пистолетному выстрелу.

Теперь до зеленого забора остаются не более двух сотен метров. Сперва сознание отмечает редкий лай собак. Объект обитаем. Хорошо, что ветер дует с его стороны – сторожевые собаки на такой дистанции запросто могут учуять постороннего. Ближе подходить опасно. Я замечаю сосну с мощным стволом и раздвоенной верхушкой – когда-то давно в это дерево ударила молния, и потому оно пустило два новых ответвления. Я скидываю рюкзак, прячу его между валунами, и лезу вверх. В месте раздвоения ствола – удобная ложбина для наблюдателя. Отсюда просматривается часть территории за забором. Я вижу ГАЗ-66 с брезентовым тентом на кузове, полевую кухню, несколько бочек, и навес. Под ним уместились стол и лавки. У кухни возится мужик в старой военной форме, советского образца, без погон и других знаков отличия. Когда я работал на золотых приисках, мы массово, за копейки, скупали такую же форму в войсковых частях для спецовок рабочим.

Мужик готовит еду. Труба полевой кухни выталкивает из себя небольшие порции синеватого дыма. Больше я никого не вижу, и потому лезу еще выше. С новой позиции мне открывается большая армейская палатка, рядом палатка поменьше, и развалины зданий. Судя по всему, раньше тут была или радиолокационная станция, или батарея ПВО. Вот показались еще два человека в такой же форме. Они тащили в сторону палаток что-то в брезентовом свертке. Судя по походке, сверток был довольно тяжел. А вот и третий показался за ними. Этот был одет в современный камуфляж. На его плече висел карабин «Сайга». Двое дотащили сверток до небольшой палатки, и сгрузили его, облегченно выпрямившись. Подошел вооруженный человек, заглянул в палатку, и оттуда выбрался четвертый обитатель лесного объекта – лысый, большой, с массивным животом. Он присел на корточки над свертком, потом поднялся, что-то сказал камуфляжному, махнув рукой. Двое в старой форме опять взяли сверток на плечо. Камуфляжный прихватил лопату, и все трое двинулись в противоположную от меня сторону. За ними увязалась крупная собака, похожая на кавказскую овчарку.

Я наблюдал за объектом еще минут пятнадцать. Больше ничего не происходило, не считая возни человека у полевой кухни. Я пытался определить размеры огороженной территории, и направление ее дислокации. Но для этого пришлось бы поменять точку наблюдения. Я решаю, что мне это не надо, и записываю в карту своей памяти место, как опасное для посещения. Немного удручает то, что до моего убежища не так уж и далеко. Я спускаюсь вниз, беру рюкзак, потом отклоняясь подальше влево, огибаю пустошь, и берегом реки ухожу к себе. Анализировать полученную информацию неохота. Я только думаю, что в брезентовом свертке явно был труп. Значит, в горах работает какое-то нелегальное предприятие. Может, его работники заготавливают лес по другую сторону хребта. Может, там промывают и обрабатывают кислотой золотосодержащую породу. В любом случае, появляться мне тут нельзя.

Следующий день принес первый настоящий весенний дождь. Он приходится очень кстати – вчера на закате ветер принес запах гари, а распадок с источником стало затягивать сизой пеленой. Лесной пожар – главная проблема для моего существования. Если он придет сюда – придется спешно эвакуироваться, и искать столь же удобное место, а затем начинать все с начала. Но дождь льет монотонно и длительно, так, что даже нельзя развести небольшой костер. Потому я обхожусь обедом из холодной тушенки, оставшимся чебуреком и ключевой водой. Все прочее время я дремлю в своей могиле, и посреди дремоты опять приходят воспоминания.

Воспоминание второе

Свежее и ясное сентябрьское утро. Я, первоклассник, выхожу из школы. Сегодня у нас всего два урока. У ворот школы на меня двигается пацаненок моего возраста и роста. У него черные волосы, и густые брови. Внезапно пацаненок что-то говорит мне на непонятном языке. Я думаю, что он дразнится, и отвечаю ему на только что придуманной мной тарабарщине. Пацан начинает толкаться, и хватать меня за руки. Через секунду мы уже сцепились и стали валяться по песку школьного двора, стараясь положить друг друга на лопатки. Какая-то уверенная сила расцепляет нас, и поднимает меня с земли. Это взрослый парень – такой же чернявый, как и тот, с кем мы только что катались. Он разводит нас на расстояние вытянутой руки, и назидательно произносит:

– Драться не надо. Надо дружно играть!

Мы и сами уже не понимаем, из-за чего сцепились. Пацаненок отряхивает широченные штаны. Я хлопаю об колено свою кепочку. При этом мы косимся друг на друга. Взрослый парень уходит.

– Я знаю, где яблочек мороженных много растет, – вдруг говорит пацан. Пошли?

– Пошли!

Так началась моя дружба с Грихой.

Гриха был цыганом. Тогда цыгане селились недалеко от школы, в типовых двухквартирных домиках. Их так и называли – цыганские дома. Рядом стояла старая водонапорная башня. Одноклассник Вадя рассказывал, что там внутри есть комната, куда молодые цыгане водят своих девок. Грихина бабка – старая живописная цыганка была известна всей округе – каждое утро она ходила с пятилитровым бидоном в магазин «Мясо-молоко». А парень, разнявший нас, оказался Грихиным двоюродным братом. Он с приятелями порой наведывался в школу, и продавал там старшеклассникам жвачку, пластинки и другой мелкий дефицит. Старшеклассницы заглядывались на рослого красивого брюнета в неизменной черной блестящей рубахе, и узких джинсах. Цыгане в школе не учились.

Я никому не рассказывал о моей дружбе с Грихой. Цыгане существовали своим, замкнутым миром, и их обитание рядом с нами обросло комом обывательских легенд и сплетен. Я каждый день, после школы, заходил в грихин двор. Его бабка немедленно усаживала нас за стол на солнечной деревянной веранде, и наливала по тарелке супа. Только после этого мы уходили со двора.

Гриха первым показал мне город. Порой мы забирались в такие уголки, о которых я и не подозревал. Гриха везде был своим. Иногда же бабка посылала Гриху за водой. Мы возили ее в бидонах на тележке с колонки. Колонка располагалась кварталом выше. Мы впрягались в тележку, как два пони, и, пыхтя, двигали ее по песчаной улочке. А на колонке долго пили воду, и устраивали запруды. Вниз тележку катить было тяжело – она тянула нас под уклон, и мы изо всех сил упилась ногами. При этом мы смешили друг друга.

– А прикинь, мы щас такие тележку отпустили. Она – аааанннь! – вниз по улице, – импровизировал Гриха, – а там мужик такой в «Жигулях» сидит. Увидел, что на него бидоны едут, испугался и убежал. А мы такие хоба-на, в «Жигуль»! И поехали на Кенон купаться.

– А если зимой, то тогда куда? – подыхал я от смеха.

– А все равно – аааанннь на Кенон. На льду кататься! – у Грихи всегда были варианты.

Первые мои летние каникулы были заполнены нашей дружбой. Мы с Грихой методично обшаривали городские территории в поисках пустых бутылок. Мы мыли их на той самой колонке, и потом сдавали в магазины, или в пункт приема. Заработанные деньги мы складывали в бумажный кулек из-под сахарного песка, и прятали его у Грихи во дворе, за сараем. Мы копили деньги на совершенно необходимые нам вещи – ласты, маску, и трубку для ныряния. Весь набор стоил около пяти рублей – гигантскую по тем временам сумму. Нам надо было торопиться – в конце лета Гриха с родней собирался в далекую Румынию.

– Пошли с нами! – горячо убеждал меня Гриха. – Ты ведь тоже цыган. Только рыжий.

Я, и, правда, всерьез задумывался о том, что бы уйти с цыганами. Я тогда рос вне привязанности к семейному кругу, который, то смыкался, то размыкался из-за непростых отношений родителей.

В Румынию Гриха не попал. И все из-за наконец-то купленного нами снаряжения для ныряния. Когда все был куплено, и мы уже договорись утром поехать на Читинку, что бы испытать его, я был наказан за драку с соседским пацаном. Его мать нажаловалась моей, и меня на сутки лишили свободы. Гриха долго свистел под балконом. Потом, узнав о моем аресте, он не выдержал, и рванул на Читинку сам. Гриха нацепил маску, и нырнул возле моста. Под водой прятался смытый прошлогодним паводком бетонный блок. Гриха сломал основание черепа, и умер мгновенно. Его посиневший трупик нашли через два дня – он зацепился за кусты ивы на Острове. Я увидел незнакомого Гриху в гробике посреди его двора. Это было мое знакомство со смертью. Потом мы везли гробик в автобусе на кладбище, а когда вернулись, грихин дядя (родителей у него не было) повел меня к ним домой – на поминки. Там мне налили крошечную рюмочку сладкого красного вина. И когда цыгане внезапно запели какую-то красивую и грустную песню, я громко разревелся. В начале осени цыгане ушли, и в этих домах поселились другие люди.

Дожди, прерываясь на короткие затишья, шли три дня. Пора было пополнять припасы. Теперь я шел по утреннему свежему лесу, и вдыхал сырые запахи земли и молодой зелени. Но воспоминания о недавно виденном объекте, и страшном брезентовом свертке периодически заставляли меня напрягаться.

В городе все прошло по отработанной схеме – я продал гирьки перекупщику, опять выслушав его наставления насчет меди и аккумуляторов, потом заработал пайку в забегаловке у Далера, и двинулся назад. Вот только оптовый магазин сегодня не работал. Я решил купить продукты в палатке, которая с мая по сентябрь работала в дачном кооперативе по пути к моему месту обитания. Я купил там лапшу, растительное масло, что бы жарить лепешки, и банку тушенки. В это время у палатки остановилась маршрутная «Газель». Среди выгрузившихся пассажиров я отметил невысокую светловолосую женщину в голубом джинсовом костюме. Лицо ее – бледное, без признаков косметики, было отмечено знаками постоянной усталости. Женщина тащила тяжелую сумку, и еще клетчатый баул. Я не знаю, что заставило меня догнать ее.

– Давайте, я вам помогу, – предложил я.

Она согласилась сразу, легко, и даже как-то суетливо.

– Ой, давайте. Думала, что уже никогда не дотащу все это.

Я взял баул. Сумку мы понесли вдвоем.

– Что ж вы такие тяжести таскаете?

– А некому больше. Дача от родителей осталась. Думали продать. Да кому она тут нужна? Все хотят ближе к городу.

– Ну да. Бензин нынче дорог. Не наездишься.

– А у нас и машины нет. Электричка раз в день ходит, да и идти от нее далеко. А в маршрутку еще не всегда и залезешь. Но бросать тоже жалко. Да и на зиму овощи и картошка очень не лишние.

Мы знакомимся. Женщину зовут Неля. Она работает учительницей – преподает русский язык и литературу. Я отмечаю ее ровный тон голоса, совсем не присущий профессиональным педагогам с большим стажем. Дача Нели стоит почти на окраине поселка. Мы добираемся до нее за полчаса – с остановками на отдых.

– А вы тоже с дач?

– Нет. Дачи у меня нету. Я просто так, турист.

– Ой, как неудобно. У вас, наверное, выходной. А я вас запрягла, – виновато улыбается Неля, жмурясь от солнца – мы вышли на открытое место, где кончилась тень от прибрежных кустов.

– Нет, я в отпуске, так что вопрос времени для меня не важен.

– Ну, тогда пойдемте, хоть чай попьем. Спасибо вам больше.

В маленьком домике пахнет пылью и книгами. Их тут очень много. Это все старые советские издания. Большинство – с дурацкими названиями, типа «Тревожный рассвет над Поротью», или «На дальних рубежах».

– Вот, вывезла потихоньку сюда всю эту макулатуру. Думала в печке сжечь, а рука не поднимается.

Я нахожу в стопах книг «Очерки бурсы» Помяловского и «Утренние прогулки» Воскобойникова. В детстве я любил обе эти книги. Точно такие же издания были и у меня. Я спрашиваю разрешения взять книги на время.

– Ради бога, забирайте. Мне тоже нравились «Очерки бурсы». Пока не пошла работать в школу, – говорит Неля и умолкает, возясь с заваркой и посудой.

Потом мы пьем чай на улице, на скамейке у старого обеденного стола. Неля выставляет печенье, сахар, и мелкие сушки.

– Вы угощайтесь. Мне так неловко.

– Вы часто бываете тут?

– Не очень. Выходной – раз в неделю. Надо все успеть. Сегодня вот вырвалась, потому, что три дня праздничных.

Я вспоминаю, что началась череда майских знаменательных дат, с гуляниями на площади и салютом.

– На завтра договорилась с братом, что бы картошку привез. Сажать пора. Как раз дождик землю промочил хорошо.

– А что ж вам никто не помогает?

– Брату некогда, он таксист, у него трое детей и жена не работает. Да и просить неохота.

– А муж?

– А, – обреченно машет Неля рукой, – ему эта дача сто лет не нужна. Он так и сказал – не продашь, ковыряйся там сама. Сыну тоже все это неинтересно. У него своя компания. Сейчас вот с друзьями уехал на все выходные.

Участок у Нели совсем маленький – не больше четырех соток. На всем лежит признак отсутствия умелых практичных рук. Три гряды с малиной, несколько кустов смородины, маленький парничок с прорванной во многих местах пленкой, овощные грядки, контуры которых кое-как поддерживают полусгнившие доски, дощатые будочки летнего душа и туалета – вот и весь окружающий нас ландшафт. Забор тоже ветхий, и изрядно наклонился в сторону улицы. Два-три хороших ветреных дня, и он обязательно упадет.

Неля замечает, что я осматриваю участок и поддакивает:

– Вот, сами видите, как все запущено. А что я одна могу сделать?

Во мне быстро зреет инстинктивно пришедшее решение. Впереди лето. И я запросто могу приходить сюда помогать Неле. В обмен я буду иметь гарантированный обед. А еще Неля начинает мне нравиться своей непосредственностью, и спокойствием. В ее голосе нет истеричных, или делано-смешливых интонаций. Потому я предлагаю уже завтра помочь ей с картошкой.

– Ой, Руслан! Мне очень неловко. Это вам из-за меня придется ехать сюда.

– Не придется. Я же в поход пошел. Как раз до завтра. Переночую сегодня у костра – давно мечтал. А завтра приду, и мы за пару часов управимся. Скажите, когда вы приедете?

– Брат к девяти утра обещал. Ну, значит, примерно в десять будем.

– Договорились.

Я ловлю на лице Нели остатки недоверия – и в этом она права – мало ли, кто я такой, и с какой целью предлагаю ей внезапную, но такую необходимую помощь. Но я вежлив, учтив, и произвожу впечатление добропорядочного одинокого холостяка средних лет. Она и подумать не может, что я бездомный. Ведь я – другой бомж.

Все-таки нельзя полностью опровергнуть аксиому невозможности существования в обществе с одновременной свободой от него. Даже в режиме моего отшельничества я продолжаю принадлежать к обществу. Сегодняшнее знакомство с Нелей – достаточное доказательство этому. И сейчас, когда я иду к своему убежищу, я думаю, что причины идеи работы на ее участке – это не только одно из решений задачи по выживанию. Это еще внезапно возникшая потребность простого незатейливого общения. Такое общение не налагает никаких обязательств, и не втягивает меня в социум целиком. У меня есть и еще одна сверхзадача. Если я подружусь с Нелей, то, возможно, мне удастся договориться с ней о моем пребывании в ее даче зимой. Две прошлых зимы я провел именно так – находил людей, нуждающихся в помощи, а потом договаривался об охране дачи вне сезона. Оплаты я не просил, но хозяева сами оставляли мне запасы продуктов. Я, став бомжом, ни разу не представил себя, ночующим в подвале, или в теплотрассе. Я был готов даже к зимовке в землянке – там было спокойнее и чище. А еще я надеялся, что простая и монотонная работа наконец–то освободит меня от постоянных ненужных провалов в воспоминания. Я устал постоянно возвращаться в прошлое.

Я шел по лесу, весьма довольный новыми обстоятельствами, отмечая легкость в голове. Где-то в самых глубоких слоях сознания появилось пока еще неустойчивое предчувствие очередных перемен в жизни. Это предчувствие вызывало картины предполагаемого будущего. И только благодаря привычке отмечать все изменения на окружающих меня территориях, я сумел заметить у ручья, в сплошном массиве шиповника что-то явно лишнее, не принадлежащее к этому ландшафту. Я мгновенно пригнулся, перебежками занял место наблюдения за кустами, и стал вглядываться в то, что заметил.

Это был лежащий без движения человек, одетый в старую советскую военную форму…

Глава III

Вы никогда не задумывались о том, как человек становится лицом без определенного места жительства? Встречая в городе этих дурно пахнущих, грязных существ, вы задерживаете дыхание, и стараетесь пройти мимо, как можно быстрее. И не осознаете их такую же причастность к роду человеческому, какая есть у вас.

Сейчас уже почти не осталось бомжей, которые очутились на улице в пресловутую смуту 90-х годов. У обывателя имеется стойкое мнение, что в разряд бездомных попадают те, кто пропил свои жилища. И тут вы ошибетесь. Во-первых, таких случаев, на самом деле, было не так уж и много. Во-вторых – все эти жертвы приватизации жилья уже давно окончили свой земной путь. Ведь средняя продолжительность жизни бомжа редко превышает пять – шесть лет. Жесткие законы естественного отбора существуют и тут. Иначе количество бездомных давно бы превысило критическую величину.

Сейчас в бомжи попадают бывшие зэки, которых давно никто не ждет на воле. Бомжами становятся приехавшие на заработки в Забайкалье обитатели других регионов, загулявшие после расчета. Переходят в категорию бездомных спившиеся бывшие отцы семейств, изгнанные супругами из квартир. А еще – вчерашние детдомовцы, и те, кто бежал из беспросветного захолустья забайкальской глубинки. Этих среди бомжей больше всего. Доведенные до стадии бытового безумия, жители обесточенных, отрезанных от всех признаков современного мира деревень, они или бросают свои дома, или, если очень повезет, продают их за бесценок на дрова, и прибывают в город налегке, с одной сумкой, и двумя пакетами. Они надеются обрести здесь источник дохода и место обитания. Бывает, что и находят. До начала войны, в городе, как и во всей стране, существовали некоторые перспективы, потому, что медленно, скрипя, но все же проворачивалось колесо экономики. Те, кто пошустрее, устраивался на любую имеющуюся вакансию, вцеплялся в нее зубами, и затем, потихоньку, перетаскивал в Читу своих родственников. Но в большинстве случаев новоявленных горожан губили примитивные соблазны. И после первой – второй зарплаты, огромной по деревенским меркам, такой вот будущий бомж пускался в мрачный отчаянный загул. В итоге – потеря работы, съемной квартиры, и быстрый спуск по ступеням социальной лестницы.

Но я опять увлекся. Вам явно неинтересны эти примитивные социологические исследования. И, правда, почему я вдруг задумался о бомжах? Мне нет до них никакого дела. Ведь я – другой бомж. Но сейчас, рядом со мной, находился новый персонаж моей истории. Вчера, убедившись, что тело под кустами неподвижно, а рядом нет признаков присутствия кого-то еще, я приблизился к нему. Человек был жив. Он потерял сознание, когда наклонился к ручью, что бы попить. Сейчас он лежал на боку, и одна рука полоскалась в воде. Ниже ребра старая армейская хэбэшка потемнела. Это была кровь. Но пульс раненого отчетливо прощупывался, и дыхание было допустимо нормальным. Оставлять раненого здесь было не в моих интересах. Без помощи он умрет. На труп рано или поздно наткнутся захожие туристы или грибники, вызовут полицию, а та может устроить прочесывание местности. И я буду первый, кто станет подозреваемым в убийстве.

Я вынул из рюкзака нож, перевернул раненого на спину, расстегнул гимнастерку и разрезал намокшую кровью майку. Незнакомцу повезло, как в дурацких детективах – когда герой с лицом мужественного идиота говорит: «Пуля прошла навылет». Сейчас был тот самый случай. Повезло, что стреляли в него не из «Сайги», которую я видел сегодня у бойца на странном объекте. Здесь явно была рана от нарезного оружия, скорее всего – от СКС. 12 калибр «Сайги» да еще с картечью просто разворотил бы весь бок, вырывая куски мяса. А мощная пуля калибра 7.62 от карабина Симонова, вошедшая в тело явно со спины, просто прошила кожу на боку, чуть хватив мышечные ткани. Передо мной стояла простая практическая задача – доставить тело до моего убежища. В тот момент я не думал, что потом мне с ним делать. Я зачерпнул в пригоршню воды, и стал лить на голову и лицо раненого. Он замычал, задергал головой и как-то утробно застонал.

– Ой, бля…больно.

– Мужик, ты меня слышишь?

В ответ он еле кивнул.

– Тебе тут лежать нельзя. Найдут. Но я не дотащу тебя один. Тебе придется встать.

Я еще долго говорил ему разные побудительные предложения, полагаясь больше не на смысл, а на тон. Именно интонации в таком случае оказывают стимулирующее действие на сознание. Наконец, мне удалось напоить его из фляжки, и вот он уже зашевелился. Морщась, невнятно матерясь, и стеная, человек встал на четвереньки, чуть не рухнул лицом в землю – но я поддержал его. Потом, обхватив меня за шею, он оперся ногами о землю.

Я проклял все, пока мы тащились по склону горы, отдыхая после каждых десяти шагов. Я проклинал себя, незнакомца, весь этот дурацкий новый поворот моего пути, тайгу и горы. Раненый вдруг особенно громко застонал, обмяк и рухнул на землю. У меня уже не было сил держать его. Я отволок тело за кусты багульника, и рванул в землянку. Там я достал из-под нар найденную в прошлом году брошенную палатку, и побежал обратно. Незнакомец опять был без сознания. Я аккуратно перевалил его на полотнище, и поволок палатку по гладкой хвое. Это было тоже тяжело, но теперь я перемещался куда быстрее. Через час мы были возле землянки. Теперь надо было действовать быстро, и продуманно. Я снял с раненого хэбэшку, полностью разрезал и стащил майку. У меня в леднике под нарами хранился специальный неприкосновенный запас. В нем была пара бутылок водки. Водка хранилась тут давно – я иногда растирался ей при первых признаках подкрадывающейся простуды.