Атлас чувств (1). Чужая во снах

Я закрыла глаза. Я могла солгать. Но не хотела. Не с ним. Не сейчас.

– Ты был близок, – призналась я. – Меня… вырвали. Из моей старой жизни. Из тела, которое болело и умирало. Из мира, где не было места ни для чего хрупкого. Я не должна была здесь оказаться. Но я здесь. И этот шрам… он всегда со мной. Тоска по дому, которого нет. По людям, которые даже не знают, что я исчезла.

Я ждала непонимания. Отторжения.

– Значит, мы оба потеряли свой дом, – просто сказал он. – Ты – в пространстве. Я – во времени. Разница невелика.

Это было настолько неожиданное и точное сравнение, что у меня перехватило дыхание. Он понял. Не детали, но суть. Боль отщепенца.

– Да, – снова выдохнула я. – Разница невелика.

Он поднялся, потушил остатки костра ногой.

– Спи. Вахта моя. Завтра будет труднее. Туман сгущается к центру.

Я кивнула, забралась в свой спальник. Булочка, как всегда, устроился рядом. Я лежала, глядя на его силуэт у входа в арку. Он сидел, обхватив колени, но теперь его спина не была выгнута струной. Она была просто прямой. Усталой, но прямой.

– Кай, – позвала я шёпотом.

– Мм?

– Тот кулон… он действительно на удачу?

Помолчал.

– Не знаю. Но он… тёплый. Даже когда всё вокруг холодное. Спасибо.

Я улыбнулась в темноту.

– Спи, – сказал он снова, и в его голосе прозвучала не команда, а… что-то вроде просьбы. Ко мне. Или к самому себе.

И я заснула.

Мы подошли к краю тумана к полудню следующего дня. Это была не плавная граница, а резкая стена. С одной стороны – блёклая, но реальная трава и камни. С другой – плотная, непроницаемая белизна, в которую уходила тропа. От тумана веяло холодом и тем сладковатым запахом тления.

Кай остановился, сбросил рюкзак и стал рыться в нём. Он достал два тонких металлических браслета, тусклых, без украшений.

– Надень, – сказал он, протягивая один мне. – Это не артефакт. Это глушитель. Примитивный. Туман вытягивает мысли, делает их… осязаемыми. Этот металл гасит ментальный след. Поможет сохранить приватность. Хотя бы частично.

Я взяла холодный ободок, надела его на запястье. Он сидел плотно, но не давил. Кай нацепил второй себе.

– А как же ты будешь искать след, если он магический? – спросила я. – Глушитель помешает.

– Я и не буду искать его магией, – он посмотрел на туман, и в его глазах появилась та же сосредоточенность, что была в Рокочущих Холмах. – Я буду искать разрушение. Пустоту, которую он оставляет. Как с той травой. Ты права. Оно структурировано. Значит, оставляет шаблон. Я буду искать шаблон.

Он говорил как инженер, как сапёр, идущий на минное поле. Это было отрезвляюще. Страшно, но понятно.

– Моя очередь, – сказала я вдруг. Я сняла с шеи единственное, что перешло со мной из прошлой жизни, преобразившись: простой серебряный кулон в виде капли на тонкой цепочке. Он был ничем не примечателен, но он был моим. – Это… на удачу. Со старой родины.

Я протянула его. Кай посмотрел на кулон, потом на меня. Он колебался.

– Я не…

– Возьми, – перебила я, не дав ему закончить отказ. – На удачу. Чтобы твои глаза видели не только разрушение.

Он медленно, почти неловко, взял кулон. Его пальцы, шершавые и сильные, ненадолго коснулись моей ладони. Он не стал надевать его. Просто зажал в кулаке на секунду, потом сунул во внутренний карман куртки, рядом с картой. Пальцы его при этом слегка погладили ткань над карманом, будто прижимая подарок поближе к сердцу. Пусть и скрытно. Меня кольнуло мимолётное разочарование – глупое, иррациональное. Я хотела увидеть, как этот кусочек серебра, такой чужой здесь, будет лежать на его груди, согреваясь его теплом. Станет частью его пейзажа. Но он спрятал его. Сделал личным, интимным, но скрытым от глаз. И в этой скрытности внезапно оказалось что-то более личное, чем демонстрация. Тайна, доверенная мне.

– Спасибо, – пробормотал он, не глядя на меня. И тут же, чтобы разрядить ситуацию, добавил: – Держись ближе. Если потеряешь меня из виду – стой на месте и кричи. Не иди на голос, если тебя будут звать. Особенно если это будет мой голос.

Он вошёл в туман первым, и белизна поглотила его за два шага. Я сделала глубокий вдох, потрогала тёплую шерсть Булочки на плече для храбрости и шагнула следом.

Холод обнял меня, пробирая до костей. Видимость упала до нуля. Я видела только спину Кая в полуметре перед собой, да и то расплывчатым силуэтом. Звуки приглушились, будто нас завернули в вату. И запах… запах стал гуще, сложнее. Сквозь сладковатую гниль пробивались другие ноты: запах свежеиспечённого хлеба (как у булочной у моего старого дома), аромат дождя на асфальте, запах маминых духов, который я не чувствовала уже лет десять.

– Не вдыхай глубоко, – предупредил голос Кая, звучащий неестественно близко. – Ароматы – первая ловушка. Они цепляются за память.

Я задержала дыхание, стараясь дышать ртом. Мы шли медленно, почти на ощупь. Туман колыхался, и в нём начали проступать силуэты. Неясные, лишённых деталей. Тень дерева, которого тут не могло быть. Очертания здания с земной архитектурой. Они появлялись и таяли, как мираж.

Потом послышались звуки. Детский смех. Где-то справа. Он был таким настоящим, таким беззаботным… Моё сердце сжалось от ностальгии по чему-то, чего у меня никогда не было. Я невольно повернула голову.

– Не смотри! – его рука схватила меня за локоть, грубо дёрнула назад. – Это не настоящее. Это отголосок чьей-то потерянной радости. Если пойдёшь на него – ты сама станешь таким же отголоском.

Я кивнула, благодарная за его железную хватку. Мы шли дальше. Силуэты становились отчётливее. Я видела сцену пикника – луников, смеющихся, передающих друг другу светящиеся фрукты. Но их лица были размыты, а смех, долетавший до нас, оборвался на высокой ноте, словно плёнку порвали. От этого зрелия оставалось только щемящее чувство утраты. Внутри всё сжималось в холодный комок. Это было хуже, чем страх. Это было безжалостное напоминание о том, что всё прекрасное – временно. Что даже счастье, попавшее сюда, становится памятником самому себе. Я шла, уставившись в спину Кая, в этот единственный твёрдый квадратик ткани в море белой пустоты, и цеплялась за него взглядом, как за спасательный круг.

И вдруг туман перед Каем сгустился, заколебался, приняв новые формы. Воздух наполнился знакомым запахом – дымом, маслом, горячим металлом. Мастерская.

Кай замер как вкопанный. Его спина напряглась до предела. Даже сквозь толщу куртки я увидела, как сцепились мышцы на его шее.

– Нет… – вырвалось у него, шёпот, полный такого чистого ужаса, что у меня по спине побежали мурашки.

Я увидела, как в тумане вырисовывается фигура – высокий уморик с добрым, уставшим лицом, в кожаном фартуке. Он что-то мастерил у горна, и его губы шевелились, словно что-то напевая. Это было так ярко, так реально, так насыщено деталями – потёртость на фартуке, блеск инструмента в руке, добрые морщинки у глаз, – что на секунду и мой разум дрогнул, готовый поверить.

Кай стоял, не двигаясь, его дыхание стало частым, прерывистым. Он смотрел на эту иллюзию, и в его глазах, которые я видела в профиль, было не пустота, а настоящее, живое мучение. Он был там. Снова там. В том самом дне, который никогда для него не кончался. Его рука, та самая, что только что грубо дёрнула меня за локоть, безвольно повисла вдоль тела. Пальцы судорожно сжимались и разжимались. Он терял опору. Туман пожирал его изнутри, и он даже не пытался сопротивляться.

Я не думала. Я просто действовала. Я шагнула вперёд, встала между ним и видением, повернулась к нему спиной, чувствуя, как холод тумана тут же сменился теплом его тела всего в сантиметре от меня. Я заслоняла его от кошмара. Моя спина ощущала каждое напряжение его мышц, каждое прерывистый вдох, который обжигал мне шею.

– Не смотри, – сказала я твёрдо, глядя прямо в его широкие, полные ужаса глаза. – Это не настоящее.

Я взяла его лицо в свои ладони, заставляя смотреть на себя, а не на призрак его наставника. Его кожа была холодной и влажной, будто он только что вышел из ледяной воды. Под моими пальцами чувствовалась лёгкая дрожь мышц щёк. И в этом прикосновении, рождённом отчаянием, вдруг вспыхнуло что-то иное. Нежность. Желание согреть, растереть эти ледяные скулы, пока в них снова не появится краска жизни.

– Я здесь, – сказала я, вкладывая в слова всю силу, на какую была способна. – Я настоящая. Смотри на меня.

Его взгляд метнулся, пытаясь зацепиться за моё лицо, ускользнуть обратно к иллюзии. Его руки дрожали. Он был на грани. В его дыхании послышался хрип.

– Кай! – я назвала его по имени впервые, резко, отсекая все другие звуки. – Здесь и сейчас. Со мной. Дыши.

Он захрипел, его веки дрогнули. Потом он закрыл глаза, судорожно глотнул воздух и прижал свои большие, сильные ладони сверху к моим рукам, всё ещё лежащим на его щеках. Он держался за них, как утопающий за соломинку, впиваясь пальцами так, что стало больно. Но в этой боли была и странная сладость. Это был не захват пленника. Это был жадный, отчаянный контакт, в котором стирались границы – где заканчиваюсь я и начинается он. Его боль текла в мои ладони, а моё тепло – в его кожу. Мы дышали одним воздухом, и в нём пахло уже не дымом кошмара, а смесью его потного страха, моей дрожи и чем-то острым, первобытным, что возникало в щели между нашими телами.

Мы стояли так, лоб к лбу, его тяжёлое, сдавленное дыхание смешивалось с моим. Я чувствовала, как бьётся его сердце – бешено, отчаянно, ударяя где-то в основании его горла, куда я прижималась своим лбом. Иллюзия позади нас дрогнула, поплыла и рассыпалась на клочья тумана. Запах дыма и металла исчез, снова сменившись сладковатой гнилью.

Он открыл глаза. Наши лица были так близко, что я видела каждый золотистый ободок вокруг его зрачков, каждую мельчайшую трещинку сухости на его губах. Они были по-прежнему полны боли, но теперь в них была и ясность. Смущение. И что-то ещё, что я не могла определить – не просто признание, а вопросительный шок. Взгляд, который скользнул с моих глаз на губы, задержался там на долю секунды дольше приличия, и только потом вернулся обратно.

Он медленно, будто разгибая закостеневшие суставы, отпустил мои руки. Его прикосновение стало мягче, почти нерешительным, пальцы чуть провели по моим запястьям, прежде чем оторваться, словно проверяя, всё ли ещё я здесь. Я убрала свои ладони с его лица, но не отступила. Кожа на щеках, где он их держал, пылала.

– Спасибо, – хрипло сказал он. Слово было вырвано с корнем, гортанное и неудобное, но в нём прозвучало нечто большее, чем благодарность за спасение. Звучало признание в том, что я видела. И не убежала.

Я лишь кивнула, не в силах пока что выговорить что-то связное. Адреналин отступал, оставляя после себя странную, воющую пустоту в желудке и лёгкую дрожь в коленях.

– Дальше? – просто спросила я, и мой голос прозвучал чужим, слишком тихим в этой ватной тишине.

Он посмотрел вглубь тумана, потом снова на меня. И в его глазах, впервые за всё время нашего знакомства, я увидела не пустоту и не боль. Я увидела решимость. Чёткую, холодную, как отточенное лезвие. Но теперь эта решимость была направлена не только на цель. Она была направлена на меня. На то, чтобы идти дальше – не несмотря на случившееся, а из-за него. Потому что я только что увидела самое страшное, что в нём было, и не отвернулась. А вытащила.

– Дальше, – подтвердил он, и в его голосе появилась новая нота – не мягкость, а договорённость. Союзничество, выкованное в его личном аду.

Он шагнул вперёд, на этот раз убедившись, что я следую за ним. Рука его, больше не державшая меня за локоть, висела в полусантиметре от моей, с раскрытой ладонью, готовой в любой момент снова схватить и удержать. Но теперь это ожидание было наполнено новым смыслом. Это была не только готовность к опасности. Это было приглашение. Молчаливое, осторожное, но от этого ещё более весомое. Я могла бы чуть сместить кисть, и наши мизинцы соприкоснулись бы. Не для опоры. Просто так. На этот раз я была этому только рада. Боль в запястьях от его хватки была сладким и горьким напоминанием: мы живы. Мы здесь. И мы – вместе. И что-то между нами, хрупкое и острое, как первый ледок, пробилось на поверхность, и уже не могло быть скрыто обратно туманом.

Глава 8 Плач матери и гнев мужчины

Рассказ Аэлис был обрывками кошмара, сотканного из тишины и запахов. Ночью, когда туман в долине становился таким густым, что мог резать кожу, в её дом вошёл запах – сладкий, как перезрелые ягоды, и одновременно горький, как пепел. Он заполнил комнаты, просочился сквозь стены, и сон, навалившийся на неё, был неестественным, тяжёлым, как свинцовая плита. Она проснулась от тишины. От той особенной, леденящей тишины, которая бывает только тогда, когда в комнате рядом перестаёт дышать ребёнок. Она ворвалась в комнату дочери и увидела Его. Тень у кровати, более тёмную, чем сама тьма. У него не было лица, только очертания человека, и в руках он держал кристалл Сердцевины её дочери, который светился изнутри украденным, нежным розово-золотым светом первых воспоминаний. Он повернулся к ней. Не чтобы напасть. Просто посмотрел. И в этом взгляде, который она ощутила, а не увидела, не было ни злобы, ни триумфа. Была жажда. Ненасытная, всепоглощающая жажда. Потом Он растворился, а запах остался. И осталась Лира. Сидящая на кровати с открытыми, ничего не видящими глазами. С тех пор прошло двадцать лунных циклов. Двадцать циклов медленного умирания.

Кай слушал, не перебивая, его лицо было маской из гранита. Когда Аэлис замолчала, исчерпав слова и слёзы, он спросил только одно:

– Куда Он ушёл?

– На север, – прошептала Аэлис. – Туда, где туман сгущается в башни, а эхо прошлого кричит так громко, что заглушает настоящее. В Цитадель Отзвуков. Но это смерть. Никто не возвращался.

– Мы вернёмся, – сказал Кай. Он встал, его движения были резкими, наполненными новой, мрачной энергией. – Ты отдашь нам карту. И всё, что знаешь об этих башнях.

Пока Аэлис с трудом, дрожащими руками, чертила на куске светящейся коры схему, я не отходила от кровати. Я всё ещё держала руку девочки. Моя собственная тоска, огромная и бездонная, нашла здесь странный выход. Она превратилась в тихую, яростную решимость. Это неправильно. Это чудовищно неправильно. На Земле я была бессильна перед лицом абстрактной экзистенциальной боли. Здесь боль была конкретна. Она лежала передо мной в образе маленькой девочки с пустыми глазами. И у меня, впервые в жизни, появились хоть какие-то инструменты, чтобы с ней бороться. Не только магия. Воля. И человек рядом, чья воля, кажется, была выкована из той же стали, что и моя.

Когда Кай взял карту, он вышел из дома, словно не мог больше дышать воздухом, пропитанным отчаянием. Я последовала за ним. Сумерки опускались на долину, окрашивая мерцающий воздух в сиреневые и индиговые тона. Он стоял, прислонившись к кристаллическому стволу дерева, и смотрел на карту, но я видела, что он её не видит. Его взгляд был направлен внутрь.

– Кай? – осторожно позвала я.

Он вздрогнул, словно вынырнув из глубины.

– Он взял ребёнка, – произнёс Кай, и его голос был низким, хриплым от сдерживаемой ярости. – Он взял то, что нельзя взять. Он переступил черту.

– Ты говорил о Бодрствовании, – напомнила я. – О потере чувств. Это… превращает людей в монстров?

– Не в монстров, – он резко повернулся ко мне, и в его глазах бушевал шторм. – В пустоты. В дыры. Они больше не чувствуют ничего своего, поэтому начинают охотиться за чувствами чужими. Самые яркие. Самые чистые. Детские. Материнскую любовь. Первую радость. Самую горькую тоску. Они высасывают их, как нектар, пытаясь заполнить пустоту внутри. Но пустота не заполняется. Она только растёт. И требует больше. Всегда больше.

Он говорил с таким леденящим знанием дела, что меня пронзила догадка.

– Твой наставник… он тоже стал таким?

Кай закрыл глаза. Его челюсть напряглась так, что я увидела, как двигаются мышцы на скулах.

– Нет. Он был сильнее. Он не стал охотиться. Он просто… погас. Потому что понял, что идёт по этому пути. И предпочёл погаснуть, чем стать этим. – Он открыл глаза, и в них было что-то сломанное. – Я видел, как это происходит. Я чувствовал, как он ускользает. И я ничего не мог сделать. Ни-че-го. Я стоял и смотрел, как человек, который был для меня отцом, растворяется в тишине. А этот… этот подонок выбрал другой путь. И теперь он крадёт детей. У других.

В его голосе звучала не только ярость. Звучала вина. Та самая, вечная вина выжившего, который уверен, что мог бы сделать больше. Она съедала его изнутри, и вид другого преступления, другой потери, другого бессилия раскалённым железом касался этой незаживающей раны.

Я подошла ближе. Не касаясь его. Просто встав рядом, чтобы он чувствовал моё присутствие.

– Ты не стоишь и не смотришь сейчас, – сказала я тихо. – Ты идешь. Со мной. Мы идем остановить его. Не чтобы искупить что-то. Чтобы не позволить случиться этому снова. Чтобы Лира не стала ещё одной тенью в этой проклятой долине.

Он посмотрел на меня. Его дыхание было тяжёлым.

– Ты не понимаешь, что там, в Цитадели. Это не просто место. Это сгусток всех самых тёмных, самых искажённых эхо. Наши страхи там оживут. Наши самые постыдные желания вылезут наружу. Ты видела тень в тумане – это цветочки. Там будет ад.

– Я уже в аду, – вырвалось у меня. – С того момента, как открыла здесь глаза и поняла, что всё, что я знала, исчезло. Что я – призрак в чужом теле. Что единственное, что у меня есть, – это обязанности, которых я не просила, и страх, который съедает меня изнутри. Так какая разница, какой ещё ад мне предстоит? По крайней мере, в этом я буду драться. Не просто выживать. Драться. За что-то, что имеет значение.

Мы стояли друг напротив друга в сгущающихся сумерках – он, полный гнева и старой боли, я, полная тоски и нового, отчаянного мужества. Два сломанных существа на краю мира, сделанного из чужих снов.

– Ты сумасшедшая, – наконец произнёс он, но в его голосе не было осуждения. Было нечто вроде усталого восхищения.

– Согласна, – я даже усмехнулась, и звук вышел хриплым. – Но я твоя сумасшедшая сейчас. До конца этого пути.

Он медленно, очень медленно, кивнул. Потом опустил взгляд на карту в своих руках.

– Ладно. Завтра. Сейчас нужно отдыхать. Аэлис позволит нам остаться здесь. – Он помедлил. – Ты… сможешь быть рядом с девочкой? Её состояние… оно давит.

– Оно напоминает мне моё собственное, до того как я попала сюда, – призналась я. – Та же пустота. Только у неё её украли насильно. А я… я вырастила её сама. Так что да. Я выдержу. Потому что теперь я знаю – из пустоты можно выйти. Если есть за что зацепиться.

Я вернулась в дом. Аэлис сидела у камина, в котором тлели не дрова, а какие-то светящиеся голубые угли. Она смотрела в пламя, и в её позе была такая безысходность, что сердце сжималось.

– Он взял не только её воспоминания, – тихо сказала она, не оборачиваясь. – Он взял мои воспоминания о ней. Самые яркие. Её первый крик. Её первую улыбку. Как она впервые сказала «мама». Они… потускнели. Как будто кто-то стёр с них краски. Я помню факты. Но не чувствую их больше. Как будто смотрю на чужую жизнь.

Я села рядом с ней, не зная, что сказать. Никакие слова не могли исцелить такую рану. Вместо этого я сделала то, чего мне самой так не хватало все эти годы. Я положила руку ей на плечо. Просто положила. Тёплую, живую руку на холодное, дрожащее плечо.

Аэлис вздрогнула, но не отстранилась. Она повернула ко мне своё измождённое лицо.

– Зачем? – снова спросила она тем же безжизненным шёпотом. – Зачем вам это? Вы рискуете всем.

– Потому что иногда единственный способ не сойти с ума от собственной боли – это помочь кому-то с его, – сказала я. Это была не красивая фраза. Это была горькая правда, которую я только что для себя открыла. Забота о Сливе, о Кае, теперь об этой женщине и её дочери… это было лекарством от моего собственного онемения. Оно жгло. Оно было страшным. Но оно было живым.

Ночью я не ложилась. Я сидела у кровати Лиры, держа её руку, и напевала. Старые колыбельные с Земли, детские песенки, отрывки из опер, которые любила. Я пела о чём-то, чего она никогда не знала – о дожде на асфальте, о запахе книг в библиотеке, о первом снеге. Я вкладывала в звук все свои тоски, все свои утраченные воспоминания, как будто делюсь ими. Булочка лежал у её ног и вторил мне своим тихим, вибрирующим урчанием, создавая странный, гармоничный дуэт.

И в какой-то момент, глубокой ночью, я увидела. Её палец. Самый мизинец на руке, которую я держала, дрогнул. Один раз. Словно в такт моему голосу.

Это было ничего. Это было всё.

На рассвете Кай разбудил меня лёгким прикосновением к плечу. Я дремала, склонившись на край кровати.

– Пора, – сказал он тихо. Его глаза были красными от бессонницы, но в них горел тот же стальной огонь.

Я кивнула, с трудом разгибая затекшие мышцы. Подошла к Аэлис, которая, кажется, не спала всю ночь.

– Мы вернёмся, – сказала я ей, глядя прямо в её потухшие глаза. – Обещаю.

Она ничего не ответила. Просто взяла мою руку и прижала её на мгновение к своей щеке. Её кожа была холодной, как мрамор. Но в этом жесте была такая бездонная благодарность, что у меня снова запершило в горле.

Мы вышли в прохладный, мерцающий рассвет. Кай уже был готов, его мешок за спиной, карта в руке. Он бросил на меня оценивающий взгляд.

– Ты готова? – спросил он. Не к дороге. К тому, что нас ждёт.

Я вздохнула, поправила Булочку на плече. Его тёплая шерсть была моим талисманом.

– Нет, – честно ответила я. – Но я иду.

Уголок его губ дрогнул. Почти улыбка.

– Идём, – сказал он. И мы шагнули на тропу, ведущую на север, туда, где туман сгущался в башни, а эхо прошлого ждало, чтобы показать нам наши самые тёмные зеркала. Страх сжимал мне сердце ледяными пальцами. Но рядом шагал он. И его шаг был твёрдым. И этого пока что хватало. Хватало, чтобы сделать следующий шаг. И следующий. Навстречу тени, укравшей свет.

Глава 9