А-261 Несказки

Егор Филин

А-261 Несказки

Баба Ягён

Она лежала в тишине И пыль войны её укрытье Найдя всю нежность лишь в огне Так эта сказка стала былью

Неизвестный свидетель

Егор поставил последний снаряжённый патрон на стол. Пересчитал. Четыре. Пороха больше не было. Егор вздохнул и убрал в ящик стола инструменты для снаряжения патронов.

Зима была уже на исходе, но, возможно, ещё можно перебраться через болото в соседнюю деревню. Филин посмотрел на карту, что висела над столом. С отцом они не ходили в ту сторону, всё время откладывали. Отец говорил, что Егор ещё не готов к такому опасному походу… Ну а теперь это сказать некому. Егор стал собираться в путь.

Надел свитер вязаный, с высоким горлом. Он всегда кололся, и после него жутко чесалась шея. Зато тёплый. Ватные штаны на лямках, цвета хаки, сверху – кожаная куртка. Егор несколько раз повернулся, чтобы проверить, как в этом всём двигаться. Выходило, что терпимо. Он крепко зашнуровал ботинки. Жаль, валенки совсем стали малы, а отцовские так вообще развалились. Но ничего, не должен замёрзнуть, если двигаться шустрее.

Нож, топор, воткнул на пояс три патрона в специальные кармашки, один сразу зарядил в ружьё. Егор натянул тетиву на лук, накинул рюкзак на плечи, с уже готовой провизией. С рюкзака торчало семь стрел. Повесил на одно плечо ружьё, на другое – лук. Шапка‑ушанка, да рукавицы на меху. Вроде всё, ничего не забыл. Егор посмотрел на себя в пыльное зеркало, словно проверяя.

Он запер дом на засов, встал на широкие лыжи и пошёл в сторону болота.

Зима вообще благодатное время. Многие мутанты впадали в спячку или куда‑то уходили из леса. Что характерно, звери уходили на юг, Егор же двигался на север. Идти к мутантам навстречу не было желания. На юг надо идти летом. Отец говорил, что там стоит город Ленинград и там, наверняка, есть другие люди. Только вот по карте выходило, что идти туда километров сорок. Так себе перспектива в этом мире. С учётом незнакомой местности это два дневных перехода, да ещё и неизвестно, какие опасности будут на пути. Одному пускаться в такой поход – это практически самоубийство. А Филин и был один.

Двигаться было легко и совсем не холодно. Егор даже засунул рукавицы в карманы, чтобы не мешали, чуть что. Он оглядывался по сторонам, всматривался в тени леса: не мелькнёт ли там серая шкура волка? Они только и были зимой главным источником опасности. Но шестилапых нигде не было видно.

Через пару часов, когда холодное зимнее солнце поднялось в зенит, Егор вышел за пределы знакомой местности. Отец говорил, что деревня та пуста и брать там уже нечего – они с дружками, по молодости, всё полезное оттуда уже вытащили. А вот дальше, за этой деревней, была военная база, до которой они так и не дошли. На карте она отмечена, почему‑то не была.

– Может, и нет там никакой базы, – засомневался Егор.

Но делать нечего, Филин двинулся дальше. А потом застыл, увидев небольшое озеро. Оно не было сковано льдом, и вокруг него была чистая, без снега, земля. Сухая трава и кустарник торчали во все стороны, словно изгородь с колючей проволокой. Филин дошёл до границы этой странной территории.

Аномалия… Филин только слышал о них от отца. Мол, есть такие вещи, необъяснимые, и никогда не знаешь, что от таких мест ожидать. И советовал отец такие места обходить, на всякий случай.

Егор оттянул ворот свитера, облизнул вмиг обсохшие губы. Он ещё несколько секунд стоял, раздумывая. Конечно, он взял с собой флягу с водой, но сколько ещё продлится его путь? Хватит ли его запасов на этот путь?

Егор внимательно осмотрел пространство вокруг озера. Следы к нему вели – это означало, что звери пили из этого источника, вода не отравлена. Наконец Егор выскользнул из лыж и сделал несколько шагов к озеру. Аккуратно, с осторожностью, на всякий случай держа перед собой ружьё.

Вдруг что‑то зашумело в стороне, из куста выскочил саблезубый заяц. Егор повернулся в ту сторону, сделал шаг назад… Раздался треск, резкий свист, кто‑то схватил за ногу и потянул вверх. Егор ударился головой о землю и потерял сознание…

Он очнулся от того, что почувствовал удар в область живота. Удар не был сильным, куртку пробить он не смог. Скорее даже не удар, а тычок. Филин открыл глаза. Мир был перевернут вверх тормашками. Сам он, как оказалось, раскачивался на верёвке. Не очень высоко, он даже мог коснуться кончиками пальцев до земли.

Оттуда, с земли, за ним наблюдал большой чёрный ворон. Он смотрел левым глазом, но когда повернулся другой стороной, оказалось, что правого у него не было вовсе.

– Один? – хрипло спросил Филин, оглядываясь по сторонам.

Неизвестно, были ли у птицы другие соратники, но едва увидев, что человек в ловушке ещё жив и брыкается, ворон сделал несколько прыжков в сторону, расправил крылья и тяжело полетел. Егор проводил его взглядом, а потом уже оценил своё бедственное положение.

Оказывается, он попался в банальную ловушку, сам такие же делал. Он был подвешен за ногу верёвкой, протянутой через толстую ветку дерева. Егор стал раскачиваться и вскоре зацепился за ствол дерева. Перебирая руками, цепляясь за ветки, он смог ослабить верёвку, достал нож и освободился.

Интересно, а кто тут ставил ловушки? Теперь, когда он пригляделся, он увидел ещё несколько вокруг озера. Филин спустился, собрал свои пожитки, что рассыпались, проверил, что лук в порядке, закинул его на плечо, поднял ружьё. Ещё раз он осмотрелся и, встав на лыжи, поехал в ту сторону, куда улетел ворон.

Через минут пятнадцать он вышел на пепелище – то, чем теперь стала соседняя деревня. Останки домов чернели обгорелыми стенами. Бревна, словно кости, торчали в разные стороны. Здесь уже давно никто не жил…

Филин увидел ворона, сидевшего на крыше единственного уцелевшего дома. Да и то, при ближайшем осмотре оказалось, что дом не совсем цел. Первый этаж двухэтажки оказался непригодным для жилья. Стены были пробиты, какие‑то и вовсе обрушены, но каким‑то чудом второй этаж ещё стоял. Создавалось впечатление, что он стоит на этаких ножках, или столбах…

– Избушка, избушка, повернись к лесу задом, – Филин усмехнулся.

Он не знал, стоит ли забираться на второй этаж, но раз уж это выглядело как единственное место, где хоть как‑то могли жить люди…

Егор стал обходить здание по кругу, осторожно прислушиваясь, иногда смотря в темноту леса, что стоял за избушкой. Ноги утопали в сугробах, но ничего похожего на вход Егор не нашёл. И только когда он догадался посмотреть под вторым этажом, он обнаружил люк и лестницу, что лежала на утоптанной земле первого этажа.

Егор снял лыжи, воткнул их в сугроб, приставил лестницу к люку. Стянул с плеча ружьё, он полез. Дуло толкнуло доски, и те, скрипя петлями, откинулись вверх. Филин медленно выдохнул, прислушиваясь. Наконец решился и резко поднялся на несколько ступеней. Приклад к плечу, Егор поводил по сторонам стволом. Никого.

Да и в целом‑то не могло быть по‑другому – не видел Егор вокруг избушки никаких следов. Да и тут явно никто не жил. Из рта Егора всё так же вырывались облака пара, намекая на минусовую температуру. Но всё же он был здесь не совсем один, если считать мёртвых.

Егор залез в избушку, осмотрелся по сторонам, нашёл на столе свечку на блюдце. Чиркнула спичка, и маленькое пламя чуть приоткрыло темноту. Егор подошёл к иссохшему скелету, что лежал на железной кровати. Военная форма с орденами – он такие видел только на картинках в книгах да на некоторых плакатах, вместо левой ноги – грубый деревянный протез, пустые глазницы уставились в потолок.

– Не повезло, – тихо сказал Егор и стал осматривать остальную комнату.

Заглядывал в ящики стола, осмотрел шкаф. Из полезного он нашёл ещё два патрона да пару коробков спичек. Из интересного – фотографию в рамке. Егор взял в руки рамку – дерево потрескалось, стекло чуть запотели от сырости. За стеклом – чёрно‑белое фото: женщина у самолёта. На фюзеляже – красные звёзды (он знал, что они красные, хотя снимок был лишён цвета). Она смотрела в объектив с лукавой улыбкой: круглое лицо, раскосые глаза, волосы убраны под пилотку. Форма сидела плотно, на ремне – планшет с картами.

Он перевернул фото. На обороте аккуратным почерком: «Ягён. От Константина. Надеюсь, мы не раз ещё встретимся – в небе и на земле».

Егор провёл пальцем по надписи. Он никогда не видел её вживую, но, видимо, теперь встретил после смерти. Сколько же она здесь лежала? Со времён войны прошло уж… Егор задумался, что‑то пытаясь посчитать. В любом случае столько люди не живут. Отец уже был рождён после ядерной войны. Ягён сейчас, должно быть, за сотню лет. Наверное.

Егор не очень‑то и понимал, какой сейчас год и сколько лет назад была Великая Отечественная война, участницей которой, судя по всему, и была эта Ягён.

Раздался стук. Стучали в окно…

Стук повторился – резкий, сухой, будто костяной. Егор вздрогнул, обернулся, подняв ружьё. В мутном стекле окна маячил чёрный силуэт. Ворон.

Егор опустил ружьё и, чуть поразмыслив, открыл окно. Стекло треснуло, рама хрустнула. Птица влетела в окно и уселась на железной спинке кровати. Когти стучали по железу. Одноглазый ворон повернул голову, чтобы увидеть напряжённое лицо Егора.

– Ягён знает путь! – прокаркал ворон, чётко выговаривая слова.

Егор отшатнулся, снова вскинул ружьё, но тут же опомнился. Голос звучал слишком человечно – с лёгкой хрипотцой, будто у простуженного. Но в клюве птицы не было ничего подозрительного. Только острый край, блестевший в свете свечи.

– Етить! Ты го… – он замялся. – Говорящий?

Ворон наклонил голову, словно прислушиваясь к себе. Потом повторил – тем же ровным тоном:

– Ягён знает путь!

Егор медленно опустил ружьё. Он уже давно не слышал чужой речи. Даже сны стали безмолвными. А теперь – это.

– Кто ты? – прошептал он. – Откуда знаешь её имя?

Птица молчала. Только клюв чуть приоткрылся, обнажая влажный язык.

– Ты… она? – голос Егора дрогнул. – Ягён?

Ворон взмахнул крыльями, перескочил на край стола. Клюв указал на фотографию в рамке – ту, что Егор нашёл.

– Ягён знает путь, – прокаркал он снова. Ни паузы, ни колебания – будто воспроизводил запись.

Егор пригляделся: глаза птицы – один живой, другой пустой – смотрели на него, но не выражали ничего. Ни угрозы, ни узнавания. Только механическую точность.

– Это ты говоришь? Или кто‑то через тебя? – спросил он, стараясь унять дрожь в голосе.

Ворон не ответил. Резко взлетел, сделал круг по комнате и опустился на подоконник. Крылья расправились, закрывая часть окна.

– Ягён знает путь, – повторил он в третий раз. Интонация не изменилась: ни эмоций, ни намёка на осмысленность.

Егор подошёл ближе. За окном – снег, лес. Где‑то там находилось то, что он искал. Военная база, оружие, патроны, консервы… Егор сглотнул.

– Если знаешь путь… покажи, – сказал он, глядя птице в глаза.

– Ягён… знает…

– Вот ты заладил! Мертва твоя Ягён.

Ворон замолчал, ёрзая на подоконнике. Егор с любопытством смотрел на птицу. Он правда таких раньше не видел, тем более говорящих. Ну и пусть, что ворон повторяет лишь одну фразу, всё же чужой голос что‑то трогал внутри, какие‑то забытые нотки.

Егор тряхнул головой. Как бы то ни было, а надо двигать дальше. Он бросил последний взгляд на скелет, который уже явно никуда не торопился. Егор взял фото, извлёк его из рамки. Ещё раз посмотрел на изображение: лётчица по‑прежнему улыбалась весело и словно приглашала к ней присоединиться.

– Ягён, – начал ворон.

– Знает путь, – продолжил Егор. – Понял уж.

Он засунул снимок во внутренний карман куртки и стал спускаться в люк. Едва начинало темнеть. Егор прикинул, что сможет проверить, что там впереди, и вернуться в избушку. Растопит печь и переночует. А дальше уж путь найдётся. Главное – успеть вернуться до темноты.

Долго ли, коротко, Егор шёл по снегу, оставляя след широких лыж. Шёл в направлении леса, что сначала выглядел как неприступная стена. Вблизи же, как всегда, оказалось, что среди деревьев можно спокойно передвигаться.

Егор отметил, что снег здесь очень ровный и не было следов мутантов. Только опавшие ветки – то тут, то там. Полоса леса вскоре заканчивалась, открыв Егору поле с тёмными пятнами. То, чего он боялся больше всего: болото.

Оно распласталось, покуда хватало глаз. Даже зимой оно не замёрзло полностью – между кочками дымилась чёрная вода, а тростник шелестел, будто перешёптывался. Под лыжами проступила вода и медленно поползла к ботинкам. Егор поспешно сделал несколько шагов назад.

Сверху раздалось карканье, которое напоминало больше сухой смех. Егор поднял голову: над ним кружил чёрный ворон.

– Ещё и издевается, сука, – проговорил Егор, разворачиваясь.

Обратно он шёл по своим следам, собирая ветки для розжига. Ветер усиливался, срывая с веток последние клочья снега. Каждый шаг давался тяжелее: усталость наливала ноги свинцом, а мысли крутились вокруг одного – как обойти это чёртово болото?

Он подошёл к избушке, когда сумерки уже начинали превращаться в холодную зимнюю тьму. Мороз усилился, и ветер, словно подгоняя, дул в спину. Кое‑как забравшись на лестницу и чуть не растеряв все ветки для растопки печи, Егор устало опустился на пол.

Буржуйка услужливо открыла свою пасть. Егор ломал ветки и аккуратно складывал. Поджёг бумагу, сунул в трубу, чтобы её прочистить. Через некоторое время затопил и печь. Извлёк из кармана портсигар и фотографию лётчицы. Огонь скользнул по кончику столь редкого товара, как сигарета. Прикрыв один глаз, Егор смотрел на Ягён, что по‑прежнему улыбалась ему с фотографии. Он перевёл взгляд на скелет.

– Ну не с трупом же мне спать в обнимку? – произнёс Егор, делая затяжку, выпуская дым. – Прости, товарищ Ягён, а придётся нарушить твой покой. Но это в последний раз.

Егор стал спускаться по лестнице. На улице, из‑под снега, вытащил несколько обгорелых брёвен, сложил их в подобие ложа. Вернулся в избушку и резким движением сложил простыню, оставив скелет в подобии мешка. Вниз, разложил на ложе, как мог, то, что осталось от Ягён. Вновь в избушку и начерпал углей из печи в железную миску, что обнаружил здесь же. Вновь спустился и аккуратно высыпал их на брёвна. Подложил всякую мелочь, что могла сгореть: мелкие ветки, обрывки тряпок…

Егор, в уже окончательной темноте, наблюдал, как разрастается пламя, как оно лижет череп, что уставился вверх на далёкие звёзды. В ночной тишине, раскинув руки, словно обнимая небо, Ягён принимала последнюю нежность этого мира.

– Прощай, наш дорогой друг и товарищ, твой светлый образ останется с нами, – тихо произнёс Егор.

Раздалось хриплое карканье. Егор поднял взгляд: на коньке крыши, еле заметной тенью, сидел ворон.

Рассвет ударил в окно. Егор подскочил, осмотрелся: ничего с ночи не изменилось. Угли угасали в печке. Позавтракав куском мяса, которое он положил рядом с печью, дабы за ночь подогрелось, Егор стал размышлять. И по всему выходило, что болото не перейти, не зная троп. А значит, надо выдвигаться в обратный путь. Сказано – сделано.

Собрал он свои припасы, да, недолго думая, отправился. Лишь у кострища задержался на секунду.

Возле озера, что не замерзало, он остановился, наблюдая за картиной. Ворон клевал тушку саблезубого зайца, что попал в петлю и был подвешен за заднюю лапу. Егор хмыкнул и наладил те ловушки, что уже сработали.

– Живи, пернатый, – помахал он рукой птице и отправился дальше.

Уже начинались знакомые места, когда Егор заметил сопровождение. Серые шестилапые тени скользили между деревьями – не вплотную, но и не слишком далеко. Они двигались синхронно, то исчезая за стволами, то вновь появляясь на периферии зрения. «Стая», – мелькнуло в голове. Пять, может, шесть особей.

Они пытались взять его в клещи: одна пара волков обходила слева, другая – справа, третий держался позади, будто регулируя давление. Егор сглотнул – в горле пересохло. Пальцы сами потянулись к луку, висящему на плече.

«Помнят, – подумал он, – помнят, что добыча перед ними опасная. Волки позорные».

Он остановился, нарочито медленно снял лук, достал стрелу из колчана. Металл холодил пальцы. Ветер стих, и в этой внезапной тишине слышно было, как хрустит под лапами снег, как где‑то вдали каркает ворон – будто отсчитывает секунды.

– Ух, я вас! – выкрикнул Егор, и голос его прозвучал резче, чем он ожидал.

Он поднял лук, натянул тетиву. Зрение сузилось до мушки, до серого бока, мелькающего за берёзой. Вдох. Выдох. Плавное движение пальцев – и стрела свистнула в воздухе.

Глухой удар. Визг – высокий, почти детский. Волк рухнул, задёргался, пытаясь встать, но вторая стрела уже летела к нему, впиваясь в шею.

Остальные замерли. На долю секунды – но Егору хватило. Он метнулся к ближайшему дереву, прижался к стволу. Сердце колотилось в ушах, дыхание вырывалось рваными клубами пара.

Один из волков рыкнул – низко, утробно. Это был сигнал. Четверо оставшихся рванули вперёд, рассредоточившись. Егор натянул лук, выпустил стрелу наугад – мимо. Второй выстрел – в прыгающую тень. Волк взвизгнул, завалился, но тут же вскочил, прижимая лапу.

Оставшиеся трое не замедлили бег. Егор бросил лук, схватился за нож. Холодная сталь в ладони – единственное, что сейчас имело значение.

Первый волк прыгнул. Егор увернулся, чувствуя, как когти царапают куртку. Удар ножом – в бок, скользко, кровь на лезвии. Волк отпрянул, скуля. Второй налетел сбоку – Егор встретил его ударом в морду, рукоять ножа врезалась в кость. Волк зарычал, но не отступил.

Третий обошёл сзади. Егор услышал движение, развернулся – слишком поздно. Зубы вцепились в плечо, рванули. Боль вспыхнула, ослепила. Он закричал, ударил ножом вслепую – попал. Волк отлетел, оставляя на одежде клочья шерсти и кровь.

Егор отступил, тяжело дыша. Перед глазами плыло. Три волка лежали неподвижно, четвёртый уползал, оставляя кровавый след. Пятый – тот самый осторожный, что держался позади – развернулся и растворился в лесу.

Тишина. Только его дыхание, хриплое, рваное, и стук сердца, отдающийся в висках.

Он опустился на колени, сорвал с пояса флягу, прополоскал рот. Кровь. Плечо горело, но кость цела – повезло. Егор поднялся, собрал стрелы, вытер нож о снег.

– Слабые здесь не живут долго… – прошептал он, глядя на трупы.

Ветер снова поднялся, разнося запах железа и страха. Егор закинул лук на плечо, проверил ножны. Впереди – дом. Впереди – тепло.

Уже дома, в свете керосиновой лампы, Егор чистил ружьё. В зубах – сигарета, на столе – фотография храброй лётчицы. Егор ещё раз внимательно проверил всё: как движется затвор, не осталось ли ничего лишнего в стволе? Он зарядил ружьё.

– Ягён знает путь.

Морозов

Лечу сквозь лёд сквозь тусклый дым И мир внизу как старый фильм Твой ветер рвёт сквозь шум шепчу Осталось недолго и я взлечу

Случайная жертва

В некотором граде, в некотором Ленинграде…

Снег хрустел под валенками. Морозов шел в направлении моря. Термометр пришитый к серой солдатской шинели указывал температуру: минус тридцать один. Морозов поглубже натянул меховую шапку, дернул плечом – верная трехлинейка со штыком не должна давить ремнём. Сверху раздалось хриплое карканье.

– Чёрный ворон, я не твой, – Морозов поднял взгляд, на кружащую птицу. Из‑под чёрной бороды с проседью вырвалось облако пара.

Кружила птица над скамьей, где одиноко сидела девушка. Морозов шел не торопясь. ХРУМ-ХРУМ. Тишина. Лишь ветерок с трудом поднимал светлые волосы фигуры на скамейке. Одна рука свисала вниз, касаясь снега. Второй рукой девушка обнимала себя, словно пытаясь удержать тепло. Морозов подошел, сел рядом. Она смотрела на море обреченно, немигающим взглядом лединисто-голубых глаз.

– Тепло ли тебе, девица?

Девушка сохраняла молчание. Морозов стянул с руки рукавицу и закрыл ей глаза, стряхнув с ресниц снежинки. Почти ласково провел рукой по кровоподтёку на щеке. Мозолисты палец приподнял губу – нескольких зубов не хватало. Бледная рука закрывает полную грудь. Морозов чуть раздвинул ноги девушке: на бедрах расцветали синяки, тёмные, как винные пятна.

Он ещё немного посидел рядом, смотря на замёрзшие волны. Ворон кружил в вышине. Морозов курил самокрутку, задумчиво осматривая следы на снегу. Они уходили дальше, вдоль моря. Хаотичная вереница следов петляла, сходилась и расходилась вновь. Морозов докурил, хлебнул из фляжки, да пошел в другую сторону. Остановился. Развернулся и пошёл по следу.

ХРУМ-ХРУМ. Вновь валенки утопают в снегу. Ветер усилился, Морозов чуть наклонился вперёд, выставив перед лицом огромную рукавицу, ускорил шаг. Позади раздался крик ворона.

Вскоре к следам людей присоединилась вереница волчьих. Девять пар лап – легко прочел Морозов вязь на снегу. Остановился перевести дух. Привычный взгляд на термометр – минус тридцать два. Снег заметал следы, кружился лёгким вихрем перед носом Морозова, лез в глаза. Ветер завывал, словно дикий зверь. Толчок! Серую тень Морозов уловил краем глаза – уже слишком близко. Отставил левую ногу назад, удержался. Зубы волка сомкнулись на предплечье. Послышалось зловонное дыхание, пар выходил из ноздрей. Но куда ему прокусить шинель, да под ней ещё толстый свитер! Морозов тряхнул рукой, сбросив шестилапую тварь, волк упал на поджатый хвост, жалобно взвизгнув. Пинком Морозов отправил от себя мутанта прочь.

Еле заметные в метели, словно призраки зимы, волки кружили. Морозов отступал назад, сорвав трехлинейку с плеча. Прыжок! Шаг влево, разворот. Приклад с хрустом вошел в бок зверя. И штыком его! На всю длину лезвия. Вытащил, разбрызгивая теплую алую кровь. Вот так.

Ещё прыжок. Морозов поставил винтовку поперёк пасти зверя. Оттолкнул и сверху, двумя руками, вогнал лезвие в череп хищника. Последний волк, что был отброшен, поднялся. Хвост поджат, отходит боком, скаля зубы. Морозов вскинул винтовку, приклад ударился в плечо, поймал в прицел неясную серую морось. Но стрелять не стал, волк растворился в снеге, словно и не было его.

Морозов опустил винтовку. Рука дрожала – не от страха, от холода, пробравшегося под шинель. Он провёл ладонью по штыку: на металле – не кровь, а иней с фиолетовым отливом. Стёр её рукавицей. Снежинки тут же поглотили каплю. Тяжелое дыхание срывалось с губ.

Морозов сунул руку за пазуху, сделал глоток из фляжки. Застегнул пуговицы шинели, крутанул рукой, что куснул волк. Прокусить не прокусил, но синяк оставил. Идти надо было дальше. ХРУМ… Вновь еле заметное движение. Морозов замер, смотря сквозь снег. Еле-еле, уже почти заметённая снегом, рука. Она сделала жест, словно подзывала его. Морозов подошел, нагнулся над девушкой:

– Тепло ли тебе, девица?

– Тепло, – шепот еле слышный, глаза туманные. – Ты мне снишься?

– Уже, наверно, да.

Он сел рядом, прямо в сугроб. Держал её за руку и курил. Запах махорки держал на краю, не давая упасть…

Минус тридцать три. Морозов бежал. Ветер, насыщенный ледяной крошкой и пеплом, бил в лицо. Снег не кружился, он вгрызался оставляя на коже тонкие царапины. Морозов щурился, но упрямо продолжал движение. Следы давно замело. Ориентиры – руины пятиэтажек, торчащие арматурные копья, покосившиеся фонарные столбы – тонули в белой мгле. Осталось только движение. Только вперёд.

Он не знал, сколько прошло времени. Минуты сливались в один сплошной холод. Дыхание рвалось из груди, как пар из‑под крышки котла. В ушах стучало: топ‑топ‑топ – его шаги, его пульс, его жизнь.

Вдруг… Морозов замер. Снова смех и сдавленный, словно зажатый рукой крик. Тихо, в разбитое окно пятиэтажки, Морозов проник в здание. За бетонным прямоугольным провалом виднелись отблески костра, слышались звуки разливаемой жидкости по стаканам. Осторожно Морозов заглянул в комнату. Трое недорослей и девица. Она пыталась отползти подальше в угол, но сапог одного из мерзавцев прижал тонкую ножку к полу. Все трое сидели спиной к Морозову. Девушка смотрела на них широко распахнутыми от ужаса глазами.

– Так как звать тебя, красотка?

– Морозов.

Он вырос за их спинами и лицо повернутое к нему – только что веселое, веснушчатое, румянец алкоголя тронул щеки – тут же превратилось в кровавую гримасу обиды и непонимания. Хрусь – сделал нос после встречи с прикладом

– Батя, ты чего? – вскрикнул второй, весь какой-то в волдырях и наростах.

Морозов не отвечал, лишь перевернул винтовку, да вогнал в тощую грудь жабёныша. Грохнул выстрел! Морозов покачнулся, замер на полувздохе, навел ствол на третьего. Наган дрожал в руках темноволосого почти мальчишки. Морозов нажал на курок и тело откинуло к стене. Девушка уже не переставал кричать, лишь тщетно пыталась освободить ногу.

– Ну, тихо, тихо, кончилось уж, – сказал Морозов расстёгивая ремень шинели.

Медленно, непослушными пальцами, он дёргал пуговицы. Одну за одной. Скинул шинель к ногам девицы. Коснулся бока, через зеленый вязаный свитер проступало тёмное пятно. Веснушчатый парень начал шевелится. Девушка уже не кричала, а тихонько выла на одной ноте, подтягивая к себе шинель и пытаясь за ней спрятаться.