Полная версия
СанаА Бова
Семь историй моего безумия. История первая. Часть 1
Когда отражение моргает позже.
Иногда мир не ломается. Он просто отстаёт, чтобы ты успел испугаться.
Кристиан РэйнЯ проснулся не от будильника и не от звука с улицы, а от того, что воздух в комнате вдруг стал слишком плотным. Как будто меня накрыли плёнкой и забыли сделать дырку для дыхания. Потолок повис выше обычного, стены ушли чуть дальше. Всё выглядело как моя квартира, но с лёгкой ошибкой экспозиции, как плохо настроенный кадр, где белое перебито, чёрное провалилось.
Какое-то время я просто лежал, не двигаясь и слушал, как сердце стучит где-то в шее… Не в груди. Проверял: живой, не живой. Тело казалось тяжелее меня самого, как чужой костюм, который на меня натянули ночью. Ощущение дереализации всегда приходило вот так тихо и без объявления войны. Мир делался плоским, как декорация, а я тем, кто за ней застрял.
Я перевёл взгляд на стену напротив. Мой собственный постер с прошлой работой смотрелся нелепо: слишком яркий фон, слишком тёмная фигура в центре. Я помнил, как спорил с цветокорректором, требуя «ещё свет, пусть всё горит», а сейчас это «горит» резало глаза. Будто кто-то поставил мой внутренний свет на максимум и забыл выключить.
Я медленно сел, упираясь ладонями в матрас. Движения давались так, словно между мной и телом вставили задержку. Я поднял руку, и на долю секунды почувствовал, что она поднимается не тогда, когда я решаю, а чуть позже. Как плохая синхронизация видео и звука. Я вздохнул и опустил голову, пытаясь поймать хоть одну фиксированную точку. На браслете блеснул металл, и я наткнулся взглядом на кольца – перебрал их пальцами, проверяя, что они на месте. Это всегда успокаивало: если кольца здесь, значит, я всё ещё я. Вроде.
Комната была слишком тихой. Не нормальной тишиной, где слышно, как кто-то сверлит за стеной или как машина проезжает под окнами, а густой и неправильной. В такой тишине начинают звучать те вещи, которые обычно молчат: собственные мысли, кровь в ушах, давние фразы, сказанные не тем людям. Я боялся такой тишины, ведь она всегда приходила перед провалом.
Я потянулся к телефону, лежащему рядом, щурясь от яркости дисплея. Четыре пятнадцать утра. Пара уведомлений от Яны, что-то от продюсера, напоминание о созвоне по свету. Всё, как всегда. Снаружи мир продолжал идти по своему графику. Проблема была в том, что мой график опять начал расходиться с ним.
Я уставился в экран, пока буквы слегка не поплыли, и насильно заставил себя отложить телефон. Если начать отвечать в таком состоянии, я в любом случае напишу то, о чём буду жалеть. В мании я всегда слишком честный, слишком громкий, слишком… «слишком». Сейчас ещё не мания. Но уже и не стабильность.
Я повернул голову к окну. Темнота за стеклом казалась не настоящей. Ни одного огонька. Как будто мир за домом временно выключили, чтобы я тут разобрался с собой и не отвлекался. В отражении окна я увидел своё лицо: осунувшееся, с подведёнными, как у плохо загримированного персонажа, глазами. И – на долю секунды – движение. Я моргнул. Отражение моргнуло чуть позже. На долю секунды. Этого хватило, чтобы по спине прошёл холодок.
– Серьёзно? – тихо сказал я в темноту. – С утра пораньше?
Я знал, что это всего лишь мозг. Уставший, перегруженный, с нарушенным сном и выжженным нервом. Но знание никогда не отменяло ощущения. «Запаздывающая тень» – я так однажды назвал это состояние. Смешное и точное название. Я делал движение, а мир, который должен был реагировать синхронно, отставал. Иногда на миллисекунду. Иногда на целый день.
Я снял одну руку с матраса и машинально потянулся к выключателю рядом с кроватью. Щёлкнул. Раз. Два. Три. Свет моргнул, перекинулся из темноты в ослепляющую белизну, перебил все тени на стенах. Я поморщился, но не убрал руку.
Щёлк. Щёлк. Щёлк.
Это был мой маленький ритуал. Если свет послушно включался и выключался по моему запросу три раза подряд – значит, я ещё имел здесь какое-то влияние. Пока ещё.
Я поднялся на ноги. Пол под босыми ступнями был холодным и липким, как плитка в старых коридорах. Я прошёлся по комнате, пытаясь убедить себя в том, что она трёхмерная. Дотронулся до стены – оштукатуренная, шершавость на месте. До шкафа – гладкий пластик. До стула – дерево, скрип под пальцами. Всё существовало. Просто не до конца убеждало меня в этом.
Перед зеркалом я остановился, как перед объективом. Оттуда на меня смотрел человек, которого я знал по кадровому материалу лучше, чем по жизни: тот же проваленный взгляд, те же слишком выступающие скулы, те же волосы, спадающие на глаза. Но сейчас в зеркале было что-то ещё – лёгкая переосветлённость, как будто кто-то выкрутил белое на максимум. Кожа казалась чуть слишком яркой, глаза – чуть слишком тёмными.
Я поднял руку. В отражении она поднялась с микро-задержкой. Это могло быть чистой физиологией, сбоем восприятия. Но я увидел в этом знак. Состояние, когда я становился как бы на полшага позади самого себя. Сначала это выглядело как странный визуальный эффект. Потом, как стиль. Потом, как диагноз.
Я наклонился ближе, изучая зрачки. Они были нормального размера. Это меня даже разозлило. Такие ощущения не должны сопровождаться «нормальными» глазами.
– Ты разваливаешься, – не отводя взгляда сказал я себе. Голос прозвучал почти чужим. – Соберись хоть к съёмкам, Кристиан. Сегодня репетиция и настройка. Завтра начало. Ты делал это много раз прежде.
Ответа, разумеется, не последовало. Зеркало всегда молчало. Оно любило смотреть, но не говорить.
Пальцы снова нашли кольца. Я вертел их, чувствуя, как металл режет подушечки. Это была мелочь, но в ней была реальность: холод, вес, сопротивление. Я зацепился за это ощущение, как за край бассейна, когда не умеешь плавать.
Где-то в глубине груди шевельнулась усталость. Не та, которая приходит после долгого дня, а древняя, вязкая, будто я прожил слишком много жизней подряд и уже в первой хотел остановиться. Она всегда была со мной, даже в мании. Особенно в мании. Просто тогда я её заглушал шумом.
Я прошёл обратно к кровати, сел, упёрся локтями в колени и спрятал лицо в ладонях. Перед глазами вспыхнуло то, что я старательно отодвигал: куски сна. Белый город, сложенный из костей. Лестницы, уходящие в никуда. Огромные фигуры, которые не были ни людьми, ни богами, ни чудовищами. Они являлись чем-то промежуточным. И она. Женщина с длинными белыми волосами, стоящая наверху ступеней.
Я знал, что она пришла не из этого мира. И не из клиповых картинок, которыми я кормил зрителей. Она была старше любых моих образов. Причём настолько, что это пугало. Когда она смотрела на меня, у меня появлялось чувство, что я меньше, чем привык думать. Не в смысле значимости, а в смысле размеров. Как будто я – одна точка в огромной схеме, о которой мне никто не рассказал.
– Вернись, – сказала она во сне.
Не «приходи», не «иди сюда». А «Вернись».
Это слово сидело во мне с тех пор, как я открыл глаза. Вернуться куда? В город из костей? В коридор между богами? В себя? Иногда мне казалось, что я родился уже после того, как меня откуда-то выдернули, и теперь любую любовь, любой свет, любую работу я использовал как попытку собрать обратно маршрут.
Я поднял голову, уставившись в точку на стене. Было странно, что предстоящие съёмки – весь этот хаос света, дыма, музыки, людей – казались мне безопаснее, чем моё собственное утро в квартире. Там у меня будет оправдание быть ненормальным. Здесь же, только я и запаздывающая тень.
Телефон завибрировал где-то рядом, нарушив тишину. Я вздрогнул, будто услышал выстрел. Посмотрел на дисплей: Яна. Ещё одно сообщение с вопросом по таймингам.
Пальцы сами собой начали набирать ответ, но я остановился на полуслове. Не потому что не знал, что сказать. Потому что понимал: любой мой текст сейчас будет написан человеком, который ещё не до конца вернулся в своё тело. А потом этим человеком придётся быть весь день на площадке. Я не был к нему готов.
Я выключил экран и оставил телефон лицом вниз.
Комната вздохнула. Или это я.
Я снова щёлкнул выключателем.
Раз.
Два.
Три.
Свет продолжал послушно включаться и выключаться. Что-то одно из нас двоих ещё работало по правилам.
Я снова лёг только потому, что не видел другого способа пережить это утро. Когда реальность казалась такой тонкой, я обычно уходил туда, где она, наоборот, была слишком плотной, – в сон. Там хотя бы было понятно, что всё не по-настоящему, и от этого почему-то становилось… честнее.
Я вытянулся на кровати, уставился в потолок, вдруг подумав, что текстура штукатурки подозрительно напоминает шум на высоком ISO, закрыл глаза и позволил телу провалиться. Переход всегда напоминал падение лифта: короткое, неприятное, но уже знакомое ощущение, когда ты не успеваешь вдохнуть, а тебя уже утащило куда-то вниз.
Мир подхватил меня тихо, почти бережно. Сначала мне показалось, что я стою в белом тумане, который светился изнутри, как плохо выставленный контровой свет. Он не был ни тёплым, ни холодным, просто давал ощущение, что границы тела слегка растворились. Потом туман начал отступать, открывая то, что я видел слишком много раз, чтобы считать случайностью.
Город вырос вокруг меня одним движением, как декорация на сцепке. Бесконечные арки, сложенные из гигантских позвонков, уходили вверх, теряясь в сверкающем небе. Дома были из белой кости и прозрачного камня, по которому стекал свет – не лучами, а густыми, вязкими потоками, похожими на расплавленный металл. Земля под ногами дышала, еле заметно поднимаясь и опускаясь. Иногда я ловил себя на мысли, что это не город, а огромное живое существо, которое просто согласилось поиграть в архитектуру.
Фигуры двигались по мостовым медленно, но в каждом их движении была какая-то чуждая мне логика. Они напоминали людей, если смотреть снизу вверх: плечи, руки, силуэты. Но стоило задержать взгляд на лице – лиц не было. Гладкая поверхность, чуть выпуклая, как маска без отверстий для глаз и рта. Я знал, если подойду ближе, то увижу, как под этой гладью шевелится что-то живое, и поэтому никогда не подходил.
Над городом шли существа крупнее домов. Они были собраны из света и тени сразу, как будто кто-то взял переэкспонированный кадр и наложил его поверх недосвеченного. Их контуры дрожали, и, когда они наклонялись, весь мир как будто подстраивался под их движение. Я не знал, кто они: боги, демоны, побочный продукт моей нервной системы. Я относился к ним как к погоде. Просто принял за данность.
Я шёл по этой костяной улице босиком. Подошвы ног чувствовали каждый бугорок, каждую трещину, каждый перепад. Здесь мир был слишком телесным, и чрезмерно осязаемым, чтобы считать его сном. Я иногда думал, что это всё неправильно, что сны не должны быть так подробно прописаны, но потом вспоминал список диагнозов, которые мне поставили, и переставал удивляться.
– Ты опять опоздал, – раздалось справа.
Голос был негромким, но он оставил лёгкий след в воздухе, как дым. Я повернул голову и увидел, как рядом со мной, на краю высокой лестницы, сидит мальчик, сложенный из пепла и золы. Его кожа была серой, с мелкими трещинами, из которых просвечивал красный свет, как из углей. Глаза – золотые, слишком большие, как у существ на моей кухне, только здесь они казались уместнее.
– Я вообще-то только что вышел, – ответил я автоматически. – С чего ты взял, что опоздал?
– Она ждала, – кивая куда-то вверх усмехнулся мальчик. – А когда она ждёт, время ведёт себя хуже, чем ты.
Я вскинул голову. По лестнице, уходящей высоко, к центральной арке, уже стелился знакомый свет – ровный, белый, без переливов. Это было единственное место во всём этом городе, где не дрожали контуры. Я всегда знал, что, если пойду туда, увижу её. Всегда знал… Но всё равно каждый раз удивлялся.
– Сколько времени? – зачем-то спросил я, ведь прекрасно понимал, что здесь это бессмысленно.
– Здесь оно только одно, – мальчик пожал плечами. – Поздно.
Я усмехнулся, но получилось криво. Даже во сне мне успевали напомнить, что я не умею приходить вовремя никуда, где кто-то меня ждёт.
Лестница была длинной. Ступени белыми, как рентгеновский снимок. Я шёл вверх и чувствовал, как внутри меня звенит что-то похожее на нервный смех и паническую атаку одновременно. Каждый раз, когда я приближался к ней, меня накрывало чувство, которое утром я никак не мог назвать, только ощущал остаток. Я не знал, почему продолжаю идти. Возможно, из тех же причин, по которым согласился на очередной клип, хотя нервная система кричала «хватит», «отдохни», «перезагрузись».
Она появилась, ещё до того, как я дошёл до середины. Стояла немного выше, опираясь ладонью о перила, как человек, который вышел на балкон посмотреть, кто там шумит под окнами. Белые волосы падали до бёдер прямой, ровной линией, как свет из софита. Лицо было… правильным. Не идеальным, не «красивым» в привычном смысле, а таким, которое трудно описать. Черты сдвигались, если пытаться запомнить. Глаза – прозрачные, без переигранной глубины, просто очень внимательные.
– Ты устал, – вместо приветствия недовольно пробормотала она.
– Наконец-то диагноз, с которым я согласен, – я опёрся рукой о ступень и остановился, не доходя пары шагов. – Дальше будет что-то, что изменит мою жизнь?
– Она уже меняется, – спокойно ответила она. – Ты просто ещё не догнал.
Мне захотелось усмехнуться снова, но внутри всё сжалось. Я слишком хорошо понимал, о чём она. Догоняющая реальность, запаздывающая тень, чувство, что я живу с задержкой к самому себе. Как монтаж, который кто-то нарезал неправильно и не удосужился исправить.
– Где мы? – этот вопрос я задавал по инерции каждый раз. Может быть, надеялся, что в какой-то момент она даст новый ответ.
– Там же, где и всегда, – женщина чуть наклонила голову. – Между тем, что ты видишь, и тем, чего не хочешь знать.
– Очень конкретно, спасибо.
Она спустилась на пару ступеней, будто давая мне возможность увидеть её ближе. Свет вокруг неё не слепил, но всё остальное на его фоне казалось недоэкспонированным. Я поймал себя на том, что думаю о ней как о правильно выставленном источнике освещения. Это было мерзко и профессионально одновременно.
– Ты всё ещё думаешь кадрами, – заметила она. – Даже здесь.
– Здесь проще, – ответил я. – Здесь хотя бы понятно, что всё это проекции. В жизни приходится делать вид, что это просто «идея клипа».
Она смотрела спокойно, без жалости, без осуждения, будто рассматривает объект, который знает давно. В её взгляде не было того, чего я боялся больше всего, – страха. Когда люди пугались меня, я моментально становился тяжелее себя самого. В её лице не было этого. Именно это раздражало… И притягивало.
– Ты всё равно возвращаешься, – сказала она, как факт.
– Возможно, у меня нет выбора.
– У тебя есть. Просто ты каждый раз делаешь один и тот же.
Я хотел спросить «какой», но язык не повернулся. Внутри поднималась какая-то старческая усталость, как будто мы этот разговор уже вели много раз, просто я каждый раз забывал. Она знала. Я – нет. Эта асимметрия бесила.
– Кто ты? – голос прозвучал тише, чем хотелось.
Она подошла ещё ближе. На секунду мне показалось, что если протянуть руку, смогу коснуться её волос, и они окажутся не светом, а чем-то материальным и тяжёлым. Но я не протянул.
– Я – то место, откуда ты ушёл, – сказала она. – И то, куда постоянно пытаешься вернуться, даже когда снимаешь клипы про совсем другое.
От сердца к горлу поднялась знакомая едкая тоска. Та самая, которая не имела источника в реальности. Ни один человек, ни одно событие не объясняло её полностью. Будто меня когда-то отсоединили от чего-то огромного и тёплого, и с тех пор тело знало, что чего-то не хватает, а мозг не мог вспомнить, чего именно.
– Звучит как что-то, что психиатру лучше не рассказывать, – пробормотал я себе под нос. – Ему одного списка симптомов достаточно.
– Ты рассказываешь итак только половину, – она слегка усмехнулась. – Остальное выбрасываешь в монтаж.
– Это безопаснее.
– Нет, – качнула она головой. – Это громче. Это зов… Призыв.
Где-то над нами прошли те самые гиганты из света и тени. Город отозвался тихой вибрацией, как студийный пол, когда по нему пробегает тяжёлая техника. Я поднял взгляд: их силуэты дрожали, контуры размывались, но направление было понятным – все они двигались к какой-то точке, находившейся далеко за пределами видимого пространства.
– Это кто? – я задал вопрос, который боялся задавать. – Они за мной?
– Они за всеми, – сказала она просто. – Только большинство делает вид, что не видит.
В её голосе не было драматизма. И от этого становилось страшнее. Я снова почувствовал себя маленьким, гораздо меньше этого города и собственных снов. Просто человеком с неполадками в голове, который пытается придать им хоть какой-то смысл через картинки и музыку.
– Почему ты говоришь «вернись»? – спросил я. – Куда?
Она посмотрела на меня чуть мягче. В её взгляде впервые появилось что-то похожее на тепло.
– Не ко мне, – ответила она. – В себя. Туда, где ты был до того, как решил, что должен всем что-то доказывать.
Фраза попала как удар, без лишних эффектов. Я почувствовал, как внутри что-то дернулось – не согласие и не отрицание, а чистое узнавание. Где-то между манией, провалами, депрессивной тьмой и съёмочными площадками я действительно давно потерял место, где был просто… собой. Не артистом, не режиссёром, не «тем, у кого отстаёт тень». Просто человеком.
– Слишком поздно, – выдохнул я.
– Пока ты видишь меня, не поздно, – сказала она.
В тот момент свет вокруг начал меняться, как на площадке, когда кто-то выкручивает мощность без предупреждения. Костяные арки засверкали ярче, фигуры на улицах замедлились, словно кто-то поставил их на паузу. Я знал этот эффект: так сон начинал ломаться, когда тело там, в кровати, решало, что пора просыпаться.
– Ты уйдёшь, – сказал я, не пытаясь скрыть досаду.
– Нет, – она чуть наклонила голову. – Ты уйдёшь. Я останусь здесь.
Свет рванулся вперёд, как вспышка со стопроцентной переэкспозицией. На секунду я ослеп, почувствовал под ногами исчезновение ступеней, а под кожей резкий холод. Город провалился, как неправильно закрытый файл. Я зацепился за последнее, что видел: её силуэт и белые волосы, тонущие в световом шуме.
И снова услышал:
– Вернись.
На этот раз я не был уверен, из какого именно мира она меня звала.
Я вынырнул в комнату так резко, будто меня выдернули за шкирку из воды. Воздух сразу показался плотнее, тяжелее, чем в городе из костей, и от этого было обидно. Там всё выглядело как миф, здесь – как плохо освещённый бэкстейдж. Потолок снова оказался на своём месте, а стены на нормальном расстоянии, но я ещё пару секунд не мог поверить, что они настоящие.
Первое, что я сделал, снова щёлкнул выключателем. Раз. Два. Три. Свет вспыхнул, погас, вспыхнул, погас, закрепился. Вспышка каждый раз резала глаза, но я терпел, пока не убедился, что мир послушный хотя бы в этой мелочи. Когда лампа вела себя логично, легче было принять, что всё остальное тоже когда-нибудь перестанет плыть.
В горле стояла сухость. Во сне я чувствовал вкус света, здесь – вкус пыли. Я поднялся, осторожно, как человек, который не доверяет собственным ногам, и пошёл на кухню. Плитка под ногами была холодной и липкой, как раньше, и это тоже успокаивало: стабильность хоть в чём-то.
На кухне меня встретила привычная сцена – стол, на котором лежало всё сразу: блокнот с рисунками, пара пустых кружек, чья-то забытая зажигалка, банки лекарств, которые я открывал и закрывал чаще, чем надо. Над всем этим висела лампа, свет от неё падал пятном, слишком жёстким для такого раннего часа. Я на автомате протянул руку, щёлкнул ещё один выключатель, пытаясь поймать баланс.
Лампа моргнула, замялась и только потом решила, что всё-таки будет работать. С каждым морганием тени в углах дергались, как живые. Раньше мне казалось, что это просто игра света. До того момента, когда в одной из таких теней не начали проявляться контуры.
Сейчас они тоже были на месте.
На стуле напротив, подтянув ноги и обхватив их руками, сидело небольшое существо. В людской классификации оно не проходило ни по одному пункту: слишком маленькое для взрослого, слишком вытянутое для ребёнка, слишком прозрачное для живого. Кожа, если это вообще была кожа, напоминала дым, собранный в форму. Внутри этого «дыма» иногда вспыхивали полосы света, как если бы кто-то шевелил фонариком под одеялом. Глаза – большие, золотые, слишком внимательные. Из-за них его выражение казалось постоянным, будто оно никогда не моргало.
– Доброе утро, – сказало оно без рта.
Голос появился просто в воздухе, без привязки к движению. Я давно перестал искать у него источник. В какой-то момент легче было принять правила игры, чем каждый раз спорить с ними, упираясь в логику.
– Ещё даже не утро, – ответил я, открывая шкафчик. – Это ночной бонус.
Существо чуть наклонило голову.
– Ты опять бледный, – констатировало оно. – И руки дрожат.
– Приятно начать день с объективной критики, – я потянулся к кружке и едва не уронил её в раковину. Пальцы действительно дрожали. Не так сильно, как в пике панической атаки, но достаточно, чтобы заметить.
Существо наблюдало, не отводя взгляда. За последние годы я научился разделять: есть люди, от которых я жду страха, и есть вот такие. Эти не боялись. Они были составляющей той самой части меня, которая никогда не отходила в сторону. Иногда мне казалось, что это честнее, чем любые человеческие отношения.
– Ты ел? – спросило оно.
Я посмотрел на стол. На нём лежала тарелка с засохшим чем-то – либо паста, либо рис, вчерашний или позавчерашний. Я попытался вспомнить, когда последний раз чувствовал голод по-настоящему и не смог.
– Этого в списке приоритетов нет, – ответил я, наливая воду. – В приоритете – не сойти с ума до обеда.
– Уже поздно, – существо чуть шевельнуло ногой. – Ты давно сумасшедший.
Я сел напротив, поставил кружку на стол и обхватил её пальцами, будто она могла согреть не только ладони. Вода была комнатной температуры, но сама форма ритуала успокаивала: взять кружку, сделать глоток, почувствовать вкус. Это было что-то предсказуемое. В отличие от моих мыслей и поведения.
– Как у нас по расписанию сегодня? – спросил я, глотнув. – Мания, провал, пустота, свет? Или пустота, провал, мания, свет?
– Ты думаешь, что этим управляешь? – удивилось существо. – Мило.
Я фыркнул. Слово прозвучало так, будто его бросили, как камень в воду, без эмоции, просто потому что оно подходило по смыслу.
– Я хотя бы пытаюсь придать этому структуру, – пояснил я. – Людям спокойнее, когда у разрушения есть план.
– Ты не люди, – оно пожало невидимыми плечами. – Ты мост.
– Между чем и чем? – я поднял бровь.
– Между тем, что ты видишь там, – существо качнуло головой в сторону комнаты, будто там всё ещё стоял город из костей, – и тем, что ты показываешь здесь.
От этого определения где-то под грудиной неприятно защемило. Мост всегда рискует первым упасть, когда по нему начинают ходить слишком часто. Но я ничего не сказал. Если начать спорить с голосами, можно надолго в этом застрять.
Я облокотился на стол, чувствуя, как мышцы спины отзываются усталостью, и уставился поверх существа, в точку на стене. Мой взгляд редко задерживался на ком-то прямо – даже на галлюцинациях. С людьми было так же: смотреть мимо проще, чем выдерживать чужой взгляд и угадывать, что за ним – интерес или страх.
– Ты видел её сегодня? – спросило существо, словно продолжая вслух мои мысли.
– Кого? – я сделал вид, что не понимаю, хотя мы оба знали, о ком речь.
– Ту, что зовёт, – ответило оно. – С белыми волосами.
Я поставил кружку на стол чуть сильнее, чем нужно. Вода плеснула и оставила мокрое пятно.
– Она мне часто снится, – сказал я. – Это ещё не повод обсуждать её за завтраком.
– Ты никогда не обсуждаешь её, – возразило существо. – Ты только снимаешь её вариации в клипах.
Я пожал плечами, чувствуя, как кожа на лопатках слегка стягивается от напряжения.
– Я делаю с ней то же, что со всем остальным, – произнёс я. – Переупаковываю в форму, которую люди готовы смотреть три с половиной минуты.
– И притворяешься, что не скучаешь, – добавило оно.
Я промолчал. Про «скучаешь» оно попало ближе, чем мне хотелось. Проблема заключалась в том, что тоска по ней не имела опоры в реальности. Никакой «реальной» женщины с белыми волосами в моей жизни не было. Не было конкретной утраты, с которой можно было прийти к терапевту и сказать: «Вот, я по всему этому скучаю». Была только эта фигура из сна, от которой тянулось ощущение дома, которого я никогда не видел.
