Светлячок в эпоху тьмы

Пётр Фарфудинов

Светлячок в эпоху тьмы

«Светлячок в эпоху тьмы»

Она пришла в этот мир, словно светлячок – крохотная, но несущая в себе особенное, теплое сияние. Людмила родилась в семье, где царила любовь – негромкая, прочная, как ствол векового дуба. В их доме всегда звучала музыка: мамин смех, отцовский баритон, под аккомпанемент старого радиоприемника. Это и определило её путь. Девочка с невероятным слухом и голосом, похожим на журчание весеннего ручья, легко поступила в музыкальное училище. Гитара в её руках становилась не инструментом, а продолжением души – она умела заставить струны плакать, смеяться и молиться. Её талант был очевиден, характер – золотым: отзывчивым, терпеливым, озаренным внутренним светом, который притягивал людей.

Судьба сначала улыбалась ей. Встретился Сергей – одарённый художник, влюблённый в её музыку и этот внутренний свет. Их союз казался союзом двух творческих начал, гармонией красок и звуков. Первые годы были похожи на красивую балладу – совместные концерты, вернисажи, мечты. А потом родилась дочь, Анечка, и Людмила думала, что счастье достигло своей полной, совершенной ноты.

Но мелодия жизни дала страшный сбой. Сергей, не выдержав груза ответственности, страшась быта, который затмил собою мир искусства, запил. Краски на его холстах потускнели, сменившись гневными, тёмными мазками в реальности. Он стал гулять, а потом его вспышки раздражения превратились в привычку вымещать на жене собственную несостоятельность. Мир Людмилы, такой яркий и мелодичный, рухнул в тишину страха и безысходности. Она пыталась спасти его музыкой, но его душа была глуха.

В этом отчаянном мраке её светлячок искал другого источника света. Людмила погрузилась в православную веру. В строгих, величественных напевах церковного хора, в тишине утренних служб она находила временное успокоение. Молитва стала её новой песней, а гитара пылилась в углу. Отчаявшись, видя в монашестве единственный путь к спасению души и защите дочери, она обратилась к духовнику. Но старый, мудрый священник, посмотрев на её полные скорби, но всё ещё глубоко земные глаза, мягко сказал: «Не твой путь, чадо. Твое монастырское служение – в миру. Вынести этот крест, сохранить свет для дочки. Это и будет твой подвиг».

Её не взяли в монастырь. Это было похоже на приговор. Она вернулась в опустевшую квартиру (Сергей теперь появлялся редко) к маленькой Ане, которой нужно было объяснять, почему папа сердится, и почему мама больше не поет веселых песен.

Людмила устроилась учительницей музыки в обычную школу. Её талант гитаристки с красивым голосом теперь растворялся в детском хоре и разучивании гамм. Она отдавала детям крупицы своего света, а по вечерам, укладывая Аню, тихо певала ей старые колыбельные, и в голосе её, помимо усталости, жила невыразимая, щемящая нежность.

Её судьба – это история о том, как ярчайший светлячок оказался в непроглядной тьме. Он не погас – нет. Он светит теперь не для всех, а для одного-единственного ребёнка, пробиваясь сквозь тучи обстоятельств тусклым, но непокорным огоньком. Её трагедия не в громкой гибели, а в этом тихом, ежедневном горении в одиночестве, в том, что её музыка, которая могла бы лечить сердца многих, теперь лишь шепчет утешение в темноте детской комнаты. Но даже этот слабый свет в руках маленькой Ани – уже победа. Победа любви над отчаянием, данной ей когда-то в той самой семье, где царила любовь.

Пение Людмилы вырвалось из её горла тихо, почти беззвучно, скорее, как выдох, как последняя молитва перед казнью. Но в каменном мешке алтаря, под низкими, закопчёнными сводами, звук обрёл плоть. Это была не песня, а старинный православный распев, которому её учили ещё в училище, на занятиях по фольклору. «Свете тихий…» Голос, давно не звучавший в полную силу, был хриплым от усталости и страха, но в этой хрипоте была та самая правда, которой не было в гладких телевизионных репортажах и в наглых бандитских «понятиях».

Марат, бредящий в лихорадке на разостланной на полу ветоши, затих. Его сведённое болью лицо немного расслабилось. Отец Георгий, стоявший у узкого окна-бойницы, обернулся. Его глаза, обычно строгие, смягчились. Он кивнул Людмиле, будто говоря: «Правильно, дочь. Больше нам сейчас ничего не осталось».

За дверью, обитой рваной жестью, послышались приглушённые голоса.

– Слышь, Сём, тут баба поёт…

– Придумал. Может, по радио?

– Какое радио! Тут, блин, из-за двери…

Внезапно гул двигателей на улице стих. Наступила звенящая, невыносимая тишина, нарушаемая только голосом Людмилы и потрескиванием коптящей свечи. Она пела уже не для Марата, не для себя. Она пела для этой двери, за которой стояли те, кто пришёл убивать. Она пела для всего этого сломанного мира, пытаясь напомнить ему о другом измерении – о тихом свете, о святости, о том, что когда-то здесь, в этих стенах, люди молились о мире и спасении душ, а не делили пустые территории разорённого города.

Виктор Петрович подходил к храму с чёрного хода, со стороны заросшего бурьяном старого кладбища. Охотничье ружьё, «тулка», было наизготовку. Он слышал пение. Сердце, закалённое в афганских горах и в заводском грохоте, сжалось. «Дура… Святая дура…» – прошептал он. Но шаг его стал твёрже. Он шёл не на войну. Он шёл на защиту этого хрупкого, безумного звука в мире, где правили крик и автоматные очереди.

На паперти, перед запертой дверью, стояли пятеро. Не мальчишки, как он ожидал, а взрослые, обветренные мужики в спортивных костюмах и кожаных куртках. У одного в руках был обрез. Они о чём-то совещались, смущённые неожиданным концертом.

– Ребятки, – тихо, но чётко сказал Виктор Петрович, выходя из темноты. Все пятеро вздрогнули и развернулись, руки потянулись за пазуху. – Отойдите от двери.

– Дедуля, – с издевкой, но без прежней уверенности сказал тот, что с обрезом. – Иди своей дорогой. Тут дело идёт. Не твоё.

– Тут, за этой дверью, мои, – отрезал Виктор Петрович. Он не назвал Людмилу и Аню по именам. «Мои» прозвучало как племенное, первобытное понятие. – И троньте вы их, я вас, как фашистов, буду мочить. До последнего патрона. А потом лопатой. Я в Афгане научился.

В его голосе не было истерики. Была холодная, железная уверенность человека, который уже пережил свой смертный час и ничего не боится. Это почувствовали.