Граница восприятия

– Точно, – Дэвид вспомнил. История была скандальной: блестящий учёный, многообещающая карьера, а потом внезапная публикация теории, которую коллеги назвали «научной фантастикой». Холла уволили, его статьи отозвали. Он исчез из науки.

– Ты собираешься с ним встретиться?

– Не знаю. Может, он просто псих, который решил воспользоваться ситуацией.

– Или может, он что-то знал, – тихо сказала Дженнифер.

Когда заседание возобновилось, атмосфера стала ещё более напряжённой. На экране появился представитель Белого дома – советник президента по науке, доктор Стивен Ли.

– Господа, у нас проблема, – его лицо было серьёзным. – СМИ раздувают панику. Конспирологические теории распространяются быстрее, чем мы можем их опровергать. Люди говорят о конце света, о пришельцах, о правительственных экспериментах. Нам нужно официальное объяснение.

– У нас нет объяснения, – устало сказал Джонатан.

– Тогда придумайте правдоподобную версию. Что угодно, что успокоит людей.

– Вы предлагаете нам лгать? – возмутился Юки Танака.

– Я предлагаю вам предотвратить массовую истерию.

Разразился спор. Одни учёные настаивали на честности – мы не знаем, и должны в этом признаться. Другие соглашались с необходимостью «временной версии» для общественности. Дэвид молчал, понимая, что обе стороны по-своему правы и обе – неправы.

– Достаточно! – голос Натали Дюпон прорезал шум. – Мы учёные, не пропагандисты. Наша задача – найти истину, не успокаивать политиков. Если у нас нет ответа, мы скажем: у нас нет ответа. Но мы работаем над этим.

Повисла тишина. Стивен Ли вздохнул.

– Хорошо. Но тогда работайте быстрее. У нас мало времени.

После его отключения Роберт тихо спросил:

– Мало времени до чего?

Никто не ответил, но все понимали: до того момента, когда отсутствие объяснения станет опаснее самого феномена.

Вечером Дэвид собрал свою команду в небольшой лаборатории на третьем этаже. Дженнифер, Роберт, Клаус, Майкл – те, кому он мог доверять.

– Мы подходим к этому неправильно, – сказал он, расхаживая по комнате. – Мы пытаемся найти причину внутри известной физики. Но что если причина – в том, чего мы не знаем?

– Ты предлагаешь исследовать неизвестное? – усмехнулся Клаус. – Это не очень научно.

– Нет, я предлагаю признать границы нашего знания. Мы измеряем мир цифровыми приборами. Дискретно. А что если аналоговые приборы улавливали что-то непрерывное, что мы теперь не видим?

– Какой-то сигнал? – предположила Дженнифер.

– Или процесс. Или я не знаю. Но факт остаётся фактом: часть нашего восприятия реальности исчезла. И мы даже не знаем, что именно потеряли.

Майкл уставился в ноутбук.

– Профессор, вы видели это? – он развернул экран.

На экране был популярный новостной сайт. Заголовок гласил: «Физик из Принстона предсказал феномен десять лет назад! Статья, которую скрыли!».

Дэвид пробежал глазами текст. Там цитировалась та самая скандальная работа Маркуса Холла – о разрывах в континууме, о зонах, где аналоговые процессы могут прекращаться. Тогда это называли бредом. Теперь.

– Господи, – прошептал Роберт, – а что если он был прав?

Телефон Дэвида снова завибрировал. То же сообщение: «Мне нужно с вами встретиться. Это срочно. Я знаю, что происходит».

Дэвид посмотрел на команду.

– Как вы думаете, мне стоит?

– Встретиться с изгнанным учёным, которого считают психом? – Дженнифер улыбнулась. – Дэвид, мы и сами уже наполовину психи. Что мы теряем?

– Остатки репутации?

– Репутация – это то, что имеет значение, когда мир имеет смысл. Сейчас мир не имеет смысла. Так что встречайся.

Поздней ночью Дэвид ехал на такси через пустынный Бостон. Холл назначил встречу в старой закусочной на окраине – место, которое работало круглосуточно и где не задавали вопросов.

Внутри пахло жареным луком и несвежим кофе. За столиком у окна сидел мужчина лет пятидесяти, худой, с всклокоченными седыми волосами. Он нервно вращал чашку в руках.

– Профессор Харрисон?

– Доктор Холл.

– Просто Маркус. Я больше не доктор, – горечь в голосе была ощутимой. – Спасибо, что пришли. Знаю, что рисковали.

– Что вы хотели мне сказать?

Маркус достал из потёртой сумки папку с бумагами.

– Десять лет назад я разработал теорию о том, что пространство-время не является абсолютно непрерывным. Что существуют зоны дискретности. Места, где континуум нарушается. Мои расчёты показывали: в таких зонах аналоговые процессы должны прекращаться.

– Я помню ту статью. Вас распяли за неё.

– Потому что я не мог доказать. У меня была только математика, теория. Но теперь – он толкнул папку к Дэвиду, – теперь у вас есть доказательство. Земля вошла в зону дискретности. Мои расчёты предсказывали это.

Дэвид открыл папку. Страницы были покрыты уравнениями, графиками, расчётами. Он не мог проверить всё здесь и сейчас, но то, что он видел, выглядело правдоподобным.

– Если ваша теория верна, как долго это продлится?

Маркус посмотрел в окно. За стеклом пролетела полицейская машина, мигая огнями.

– Я не знаю. Зоны могут быть разного размера. Мы можем пройти через неё за день. Или за год. Или – он замолчал.

– Или?

– Или мы можем застрять в ней. Навсегда.

Дэвид почувствовал, как холодеет спина.

– Вы говорите серьёзно?

– Профессор Харрисон, я потерял всё из-за этой теории. Карьеру, репутацию, семью. Жена ушла, сказала, что я сошёл с ума. Коллеги отвернулись. Я десять лет жил в безвестности, зная, что был прав, но не имея доказательств, – Маркус посмотрел ему прямо в глаза. – Так что да, я чертовски серьёзен.

Дэвид взял папку.

– Я изучу это. Если ваша теория выдержит проверку.

– Тогда вам придётся ответить на вопрос: что мы будем делать, если застрянем в мире без аналоговых процессов? Потому что, профессор, мы даже не представляем, что это значит. Аналоговое – это не просто приборы. Это сама природа непрерывности. Волны. Поля. Возможно, даже сознание.

– Сознание?

– Мозг – это аналоговый орган. Нейроны работают непрерывно, не дискретно. Если зона усилится – он не закончил, но Дэвид понял.

Они могли потерять больше, чем приборы. Они могли потерять самих себя.

Когда Дэвид вернулся домой под утро, Джессика спала. Он сел у окна с папкой Маркуса и начал читать. С каждой страницей росло понимание: этот человек не был психом. Он видел то, чего не видели другие.

И самое страшное – его теория работала.

На рассвете Дэвид написал сообщение Дженнифер: «Срочное собрание. У меня есть новая гипотеза. И если я прав, нам нужно действовать быстро».

Глава 4. Адаптация.

Три месяца спустя мир научился жить без аналогового.

Дэвид стоял у окна своего кабинета и смотрел, как внизу, на улице, бригада рабочих демонтировала старую радиовышку. Металлическая конструкция, служившая городу полвека, теперь была просто хламом. Бесполезным памятником эпохе, которая закончилась в один миг.

Человечество оказалось удивительно адаптивным. Паника первых недель сменилась деловитой активностью. Фондовый рынок, рухнувший было в первые дни, восстановился и даже вырос – акции компаний цифровых технологий взлетели до небес. Заводы по производству аналогового оборудования закрывались один за другим, но на их месте вырастали новые предприятия, выпускающие цифровые замены.

Правительства мира приняли программы экстренной модернизации. Больницы получали новейшие цифровые мониторы. Фермерам раздавали GPS-навигаторы взамен старых компасов. В отдалённые деревни тянули оптоволокно. Мир переходил на новые рельсы с пугающей скоростью.

И только Дэвид не мог избавиться от ощущения, что они все совершают чудовищную ошибку.

– Профессор, вы меня слушаете?

Он вздрогнул и обернулся. Молодая журналистка из Science Today смотрела на него с ожиданием, держа диктофон.

– Извините, задумался. Повторите вопрос.

– Как вы оцениваете адаптацию общества к новой реальности?

Дэвид помедлил с ответом. Что он мог сказать? Что за три месяца они провели сотни экспериментов и не продвинулись ни на шаг? Что теория Маркуса Холла, которая поначалу казалась прорывом, застопорилась в тупиках математики? Что каждую ночь он просыпается в холодном поту, чувствуя, что упускает что-то критически важное?

– Общество справляется удивительно хорошо, – сказал он наконец, и эти слова прозвучали фальшиво даже для него самого. – Мы доказали свою способность адаптироваться.

– А исследования феномена? Есть прогресс?

– Мы работаем над несколькими перспективными теориями.

Ложь. Чистая ложь. У них не было никаких перспективных теорий. Только груда противоречащих данных и растущее отчаяние.

Когда журналистка ушла, Дэвид рухнул в кресло и потёр лицо ладонями. Он постарел за эти три месяца – Джессика говорила, что у него появились седые волосы на висках, которых раньше не было. Он видел это же в лицах коллег: усталость, разочарование, тихое признание поражения.

Научное сообщество раскололось. Одни продолжали лихорадочно искать объяснение. Другие объявили феномен «новой нормой» и призвали смириться. Третьи ушли в эзотерику, говоря о «космическом сознании» и «энергетических сдвигах». Маркуса Холла попытались привлечь к исследованиям, но его теория увязла в неразрешимых противоречиях. Сам Маркус впал в депрессию и перестал отвечать на звонки.

Телефон Дэвида зазвонил. Дженнифер.

– Включи новости. Канал пять.

Он схватил пульт. На экране – репортаж из Детройта. Камера показывала огромный завод Ford, где раньше собирали автомобили с аналоговыми компонентами. Теперь конвейер переоборудовали полностью под цифровое производство.

– Это революция, – говорил улыбающийся менеджер, – мы не просто адаптировались, мы эволюционировали. Новые автомобили на сто процентов цифровые, более эффективные, более надёжные. Феномен трёх месяцев назад стал катализатором прогресса.

Дэвид выключил телевизор. У него закружилась голова.

– Джен, ты это видела?

– Да. И видела ещё двадцать похожих репортажей. Дэвид, люди начинают забывать. Они принимают это как новую норму.

– Это же безумие. Мы не знаем, что случилось, почему случилось, случится ли снова.

– Людям не нужны ответы. Им нужна стабильность. А стабильность означает жить дальше.

– Даже если мы живём в мире, где часть реальности просто перестала работать?

Она помолчала.

– Приезжай в лабораторию. Нам нужно поговорить.

Когда Дэвид приехал, он застал необычную картину. Вся команда собралась вокруг старого лабораторного стола, заваленного аналоговыми приборами – осциллографами, вольтметрами, хронометрами. Всё это три месяца лежало мёртвым грузом.

– Что происходит? – спросил он.

Роберт повернулся к нему. Старый техник выглядел усталым, но в глазах горел прежний огонь.

– Мы решили провести систематический эксперимент. Проверить каждый прибор, задокументировать всё. Не для поиска объяснения – его у нас нет. Просто чтобы зафиксировать. На случай, если когда-нибудь.

Он не закончил, но Дэвид понял. На случай, если когда-нибудь всё вернётся.

– Хорошая идея, – сказал он. – Я помогу.

Следующие часы они методично проверяли прибор за прибором. Каждый был мёртв одинаково – не сломан, не повреждён, просто не работал. Словно сама идея аналогового измерения стала невозможной.

– Знаете, что меня пугает больше всего? – сказал Майкл, разглядывая старый осциллограф. – Не то, что это случилось. А то, как быстро мы с этим смирились. Три месяца – и уже никто не говорит о катастрофе. Говорят о прогрессе.

– Так работает человеческая психика, – Клаус протирал линзы очков. – Мы адаптируемся к любой реальности. Это наша суперсила и наше проклятие.

Дэвид отложил прибор и подошёл к окну. За стеклом Бостон выглядел нормально. Машины ехали, люди спешили по делам, жизнь текла своим чередом.

– А что если мы теряем что-то важное? – сказал он тихо. – Не приборы. Не технологии. Что-то фундаментальное.

– Что ты имеешь в виду? – спросила Дженнифер.

– Я не знаю. Просто чувствую. Словно мир стал площе. Менее живым. Это трудно объяснить.

– Я тоже это чувствую, – неожиданно признался Роберт. – Музыка звучит не так. Даже с лучших цифровых колонок. Чего-то не хватает. Глубины? Теплоты? Не могу подобрать слово.

– Это психологическое, – возразил Клаус. – Ностальгия по прошлому. Мы просто.

– Нет, – Дэвид обернулся. – Нет, это не просто ностальгия. Роберт прав. Что-то изменилось. И это не только в приборах.

Он подошёл к доске и начал писать.

– Давайте подумаем. Что делают аналоговые устройства, чего не делают цифровые? Они измеряют непрерывно. Без квантования, без дискретизации. Они улавливают каждое мельчайшее изменение сигнала.

– И? – Майкл не понимал, к чему он ведёт.

– И что если есть процессы, которые можно уловить только непрерывно? Что если квантование по определению их искажает?

Повисла тишина. Дженнифер медленно кивнула.

– Ты говоришь о потере информации.

– Я говорю о потере восприятия. Мы видим мир через цифровые фильтры. Дискретно. В единицах и нулях. А что если есть явления, которые существуют между этими единицами и нулями? В тех бесконечно малых промежутках, которые цифровые приборы отбрасывают?

– Тогда мы слепы, – прошептал Роберт. – Мы живём в мире, где перестали видеть целый слой реальности.

Дэвид кивнул. Именно это его и пугало. Три месяца назад человечество потеряло способность к аналоговому восприятию. И вместо того чтобы бить тревогу, они праздновали «прогресс».

– Нам нужно это доказать, – сказала Дженнифер. – Если твоя гипотеза верна, должны быть последствия. Измеримые последствия.

– Какие?

Она задумалась.

– Биологические системы. Они аналоговые по природе. Нервная система работает непрерывно, не дискретно. Если произошёл какой-то сдвиг.

– Медицинская статистика! – Майкл уже стучал по ноутбуку. – Я проверю Господи.

Он развернул экран. На нём – графики заболеваемости за последние три месяца.

– Смотрите. Неврологические расстройства выросли на четырнадцать процентов. Мигрени – на двадцать три. Нарушения сна – на тридцать семь. Депрессия.

– Это может быть просто стресс от феномена, – возразил Клаус.

– Или нет, – Дэвид чувствовал, как его сердце бьётся быстрее. – Или это первые признаки. Наши тела чувствуют изменение, которое мы не можем измерить.

Следующие дни они собирали данные. Обращались в больницы, изучали статистику, сравнивали. Картина вырисовывалась тревожная. Рост неврологических проблем был реальным и необъяснимым. Особенно у людей старше сорока – тех, чья нервная система формировалась в мире с аналоговым фоном.

– Мы должны опубликовать это, – настаивал Майкл.

– И что мы скажем? – устало спросил Дэвид. – Что люди болеют, потому что мир стал цифровым? Нас засмеют.

– Но если это правда.

– Правда в том, что у нас есть корреляция, но нет причинной связи. У нас есть подозрения, но нет доказательств.

Вечером Дэвид поехал домой через центр города. По дороге он проезжал мимо антикварного магазина мистера Флетчера. Витрина была забита коробками – распродажа. Огромная надпись: «Аналоговая техника – 90% скидка. Раритеты для коллекционеров».

Дэвид остановился и вошёл внутрь. Магазин был полон людей – но не покупателей. Это были продавцы, сдающие свои аналоговые сокровища за бесценок.

Мистер Флетчер сидел за прилавком, окружённый грудами радиоприёмников, граммофонов, хронометров. Он постарел на десять лет.

– Профессор, – он кивнул в приветствии. – Пришли поглазеть на похороны эпохи?

– Мне жаль, мистер Флетчер.

– Знаете, что самое смешное? – старик взял в руки изящный карманный хронометр. – Это работа искусства. Три сотни деталей, подогнанных с микронной точностью. Век работы мастеров, чтобы создать механизм такой красоты. А теперь это просто металлолом. Потому что какая-то херня случилась в космосе, или в физике, или где-то ещё, и этот маленький шедевр стал бесполезен.

Дэвид не нашёл, что ответить.

– Они говорят, это прогресс, – продолжал Флетчер. – Что цифровое лучше. Точнее, эффективнее. Может, и так. Но знаете, что мы потеряли? Душу. В этих штуках была душа. Ты мог почувствовать время, текущее через механизм. Услышать дыхание радиоволн в динамиках. А теперь всё стерильное. Мёртвое.

Дэвид купил хронометр. Не потому что он работал – он не работал. А потому что мистер Флетчер был прав. В этой вещи была история, была красота, было что-то человеческое.

Дома Джессика готовила ужин. Её мать уехала к сестре в Калифорнию – сказала, что Бостон стал каким-то не таким. Дэвид понимал, что она имела в виду.

– Как прошёл день? – спросила Джессика, накрывая на стол.

– Мы собираем данные о неврологических расстройствах.

– И?

– И я боюсь, что мы адаптируемся к чему-то, к чему не стоит адаптироваться.

Она остановилась, держа тарелку.

– Дэвид, ты не можешь спасти мир. Иногда нужно просто принять.

– Принять, что часть реальности исчезла?

– Принять, что мы не всё контролируем. Что есть вещи больше нас.

Они поужинали в молчании. А потом Дэвид пошёл в свой кабинет и до глубокой ночи изучал данные, ища паттерн, который доказал бы его правоту или страх.

В три часа ночи он обнаружил кое-что странное. В статистике погоды появились аномалии. Ничего драматичного – просто метеорологические прогнозы стали менее точными. Ошибки небольшие, но систематические. Словно погода стала чуть более хаотичной.

Или, подумал Дэвид, словно мы перестали правильно её измерять.

Он записал заметку в блокнот: «Проверить: влияет ли отсутствие аналоговых барометров на качество прогнозов? Может ли цифровое измерение пропускать микрофлуктуации давления?».

Глава 5. Прощание со старым миром.

Год спустя Дэвид стоял в Музее науки на торжественном открытии выставки «Эра аналогов» и думал о том, как быстро история превращается в экспонат.

Зал был заполнен. Журналисты, учёные, просто любопытные – все пришли посмотреть на прошлое, аккуратно разложенное по витринам под мягким светом музейных ламп. Старые осциллографы, механические часы всех форм и размеров, виниловые проигрыватели, кассетные магнитофоны, аналоговые телефоны с круглыми дисками. Каждый экспонат сопровождался табличкой с объяснением, как это работало – в прошедшем времени, словно речь шла об артефактах древнего Египта.

– Невероятно, правда? – директор музея, Элизабет Морган, стояла рядом с Дэвидом, глядя на витрину с радиоприёмниками. – Всего год назад это были обычные вещи. А теперь уже история.

– Слишком быстро, – тихо сказал Дэвид.

– Что?

– Ничего.

Элизабет не услышала – её уже увлёк к витрине какой-то репортёр. А Дэвид остался один среди толпы, глядя на мёртвые приборы и чувствуя что-то вроде боли в груди. Не ностальгию – что-то более глубокое. Словно хоронили не технологию, а часть самой реальности.

Он обошёл выставку медленно, методично. Вот витрина с музыкальными устройствами – граммофон с медной трубой, кассетный плеер, который был хитом его юности. Табличка гласила: «До цифровой революции музыка записывалась и воспроизводилась аналоговым способом, создавая непрерывный звуковой сигнал». Группа подростков лет четырнадцати стояла перед витриной, тыкая пальцами в стекло.