Наставник

Он бы не назвал это жалостью, но и удовлетворением чисто низменных, эгоистичных потребностей это чувство не выглядело. Какая-то смесь из всего вышесказанного и вдобавок интерес лично к ней, как доминанта к сабмиссиву, к её истории, к логике действий или бездействий, к видению мира в целом.

Скорее всего, тут присутствует ряд психических отклонений, которые Лев, естественно, в силу отсутствия образования лечить права не имеет, но указать, направить, дать силы и помочь вполне способен, конечно, если Аврора это позволит.

А по-другому он действовать не намерен и поэтому отправил её домой зубрить. Пусть хоть немного проявит стремление, покажет, что ей хочется этого, хочется выжить и выбраться из той дыры, в которой она сейчас находится.

Три основных принципа БДСМ – это безопасность, разумность и добровольность, никак иначе. Лев никогда и ни при каких обстоятельствах не переступит эти принципы, ведь к своей роли доминанта относится серьёзно и если берётся за сабу, то изначально всё делает правильно, обговорив все «за» и «против», так же и с Авророй.

Предложи он ей сейчас, она бы, может, и согласилась, но сбежала бы после первой сессии, а Лев бы бросил это дело, даже не начав, бегать за девчонкой он точно не намерен, ведь она сама должна стремиться к его помощи, а не наоборот. Поэтому сделал единственное правильное, что пришло в голову, ведь безопасность он обеспечит сам, в этом нет никаких сомнений, разумность – он надеялся, хоть немного в ней присутствует, а добровольность Аврора докажет в понедельник, когда, сдав билеты, продемонстрирует свой интерес к его предложению и серьёзные намерения.

Нет – дверь открыта, удачи на четвёртом курсе, это точно.

Естественно, Льва беспокоило, сможет ли девушка проявить хоть немного выдержки. Найдёт ли она в себе силы, чтобы уверенно и окончательно принять решение, что хочет выбраться со дна, сделать свою жизнь пусть не идеальной, но хотя бы нормальной, которая не приведёт её к смерти от передозировки или пьяной поножовщины в каком-нибудь зассанном притоне?

Он не сомневался, что она сможет стать отличной сабмиссивной, возможно, даже лучшей из всех, что у него были, но только если приложит максимум усилий. Вливать её в БДСМ-тусовку не было никакого желания: там развратят, испортят, возможно, даже сломают, ведь психика Авроры податлива, она легко внушаема и явно наивна, ей попросту опасно связываться с опытными, жаждущими ярких, неизведанных ощущений доминантами.

К счастью, она попала к нужному человеку. Лев желает ей добра и, несомненно, будет действовать аккуратно, только с пользой, постарается отбросить свои низменные желания для достижения наилучшего результата. Не извратит, а воспитает, не сломает, а построит – вытащит из забитой девушки личность, используя единственные доступные и известные ему способы – справедливые наказания и поощрения.

Глава 3.

Придя в общежитие и несколько раз всё тщательно обдумав по дороге, Аврора поняла, что помощь ей действительно необходима, а Рогатому можно доверять – за два года преподавательской деятельности он зарекомендовал себя как принципиальный, правильный и строгий человек, а именно такой ей и необходим.

Ей не хватает жёсткой руки, не хватает отца, который запретил бы что-то, а она послушалась, может, стукнул бы кулаком по столу, чуть повысил голос. На неё такое обращение действует как удар током, мужчин она боялась по понятным причинам, и страх может сделать из человека кого угодно, а из неё тем более, ведь своей силы воли у неё нет и, наверное, никогда не было. А Рогатого она не только до жути боится, но и сильно уважает, да и благодарна ему очень, что он обратил внимание на неё, дал шанс на зачёт и на что-то там ещё, чего она так и не поняла.

Видите ли, шанс на нормальную жизнь. Неужели действительно проспонсирует ей лечение в психушке? За какие заслуги? Может, сегодня она перегнула палку с жалостливыми рыданиями, и теперь он прицепится к ней с этим лечением так, что придётся отчислиться.

Аврору эта недосказанность очень волновала, а от волнения рука сама тянулась к личному успокоительному, которое точно не позволит ей выучить все шестьдесят билетов за два дня, поэтому пришлось пить чай и есть всё, что не прибито в холодильнике. В таком состоянии заедания стресса и обнаружила её соседка Ника.

– Просто хлеб ешь? Возьми моё масло, оно на первой полке,– улыбнулась приветливо девушка, снимая строгое синее осеннее пальто и вешая его в шкаф. Аврора обернулась удивлённо на соседку, будто привидение увидела. Они редко разговаривали и только по делу, ведь сильно отличались характерами и интересами.– Вижу, что учишься, молодец.

– Спасибо,– растерянно прошептала девушка, наклоняясь обратно к билетам. И ведь правда учится, а такое Ника замечала за ней впервые, они определены в одну комнату общежития уже около года, большую часть которого Аврора где-то постоянно пропадала.

Она ведь не просила масло? Или утренняя доза была какой-то особо некачественной, или соседка действительно сама захотела поделиться.

– Правда можно?– спросила Аврора, обернувшись опять, а Ника удивлённо глянула на неё и кивнула медленно, будто говоря: «Конечно, странно, что спрашиваешь». На самом деле никакого масла уже не хотелось, Аврора так намучилась с этими билетами, что съела целую булку хлеба, не заметив, но хотелось убедиться, что Ника действительно сказала то, что сказала и имела ввиду именно это.

Соседка переоделась в пижаму и стала читать какую-то книгу, а Аврора незаметно наблюдала за ней всё это время.

Ника очень ухоженная и строгая девушка, всё у неё всегда в порядке, правильно и вовремя, как по часам. Они видятся-то раз в неделю, если Авроре не повезёт выскользнуть из комнаты раньше прихода соседки, неужели она проявила заботу из жалости? Было не похоже, ведь она улыбалась по-доброму, дружелюбно, чтоли…

У Авроры в голове не укладывалось, что с такой девушкой можно дружить, ведь даже находиться с ней – улыбчивой и беззаботной – в одной комнате было как-то не уютно. Стыдно было за себя, что она выглядит не так опрятно, говорит не так красиво, как Ника. Да и предложить соседке в ответ на доброту нечего, хоть и очень хочется. Что Аврора ей предложит? Своей еды нет, полка в холодильнике пустует уже несколько месяцев, ведь девушка привыкла просиживать своё время нетрезвой в одиночестве или в компании "друзей", и вещей в общежитии не оставляла.

Аврора знает, что многие подруги меняются одеждой, предлагают друг другу поносить что-то красивое или новое из своего гардероба, но ничего подобного у неё нет и врятли будет, жалко даже показывать свои обноски девушке с красивым дорогим пальто.

Значит, остаётся только доза. Злосчастный укол, бережно припрятанный в подкладке потёртого до дыр рюкзака, дожидающийся своего часа. Это ведь самое дорогое, что у Авроры есть сейчас, это единственное, чем она могла бы отплатить за проявленную к ней доброту. Ужасной, губительной услугой, буквально убийством.

Это осознание будто резануло по раненой душе ржавым, кривым скальпелем и безжалостно обожгло глаза, до появления крупных, горьких слёз.

Авроре стало себя очень жалко и обидно, она тихо лила слёзы на билеты, не видя ни одной буквы на расплывающихся перед глазами бумажках, и стыдилась этих эмоций на столько, что до боли сжимала зубы, чтобы не шмыгнуть носом, не завыть жалобно в голос.

«Государственное управление в области… управление в области юсти… юстиции?» Что вообще значит это слово «юстиции»? Аврора долго сидела над билетом, успокаиваясь и выковыривая из своих мозгов хоть какие-то воспоминания из лекций Рогатого, ведь это слово точно звучало из его уст и не раз, но ничего в голову не приходило. Конечно, она не могла ничего вспомнить, ведь все её мысли на его парах были о том, как бы спрятать свои зрачки, чаще всего напоминающие блюдца, и как же ей стыдно опять явиться на пару с опозданием. Он отчитывал её каждый раз, строго и по делу, а она всё равно продолжала опаздывать, подставляться под его внимательный, цепкий взор, чтобы в конце концов спалиться под наркотиками.

Спросить чтоли у Ники, что такое юстиции? И опять Аврора натыкается на липкую, неприступную стену из своего стыда, которая не позволит ей показать, что она чего-то не понимает. Ведь это слово, скорее всего, обычное, все его знают ещё с первого курса, только одна единственная наркоманка на третьем слышала его множество раз, но так и не поняла значения.

Аврора прошлась по всем оставшимся вопросам без проблем, отложив злосчастные юстиции в самый дальний ящик, собрала мятые бумажки в рюкзак и тихо выскользнула из комнаты, не попрощавшись с Никой. Они никогда не здоровались и не прощались, было бы странно начинать сегодня, только после того, как соседка предложила масло. Значит, начнёт с понедельника, прямо с утра, если увидит Нику в коридоре университета, тут же обязательно поздоровается.

Только Ника всегда в окружении друзей, никогда не ходит одна, и наверняка ей будет неприятно перед ними, стыдно, что она вообще знакома с Авророй, скорее всего, они даже не знают, что девушки – соседки уже почти год. Тогда точно не будет здороваться, пройдёт угрюмо мимо, как всегда, будто совсем не надеется подружиться с Никой, будто ей хорошо и одной.

На улице середина осени, а Аврора в тонкой толстовке со сломанной молнией, потёртых джинсах и кроссовках, которые ещё год назад принадлежали бывшему. Мёртвым ведь не нужна обувь? Живым нужна точно, и желательно целая, без дырки на пятке, в которую заливается грязная, холодная вода из луж.

Девушка вышла с территории студенческого городка, прошла мимо покосившейся остановки, с облупившейся на металле краской, и завернула на привычную тропинку. Эта тропинка всегда вела её к забвению, к людям, таким же, как она, понимающим её, туда, где она всегда нужна, но куда не нужно ей.

Ей никогда не было нужно идти туда, никогда не было нужды общаться с этими людьми и принимать от них подарки, на подобие того шприца, что пришёл ей в голову сегодня, в ответ на дружелюбие Ники. Тогда эти подарки выглядели, как от чистого сердца, как те самые шоколадные конфеты, с незабываемым, ярким вкусом, которые приносили взрослые в детский дом.

Это были любимые конфеты Авроры, и совсем недавно она купила себе целый килограмм, потратила половину пособия на дорогое воспоминание из детства, только вкус у них был уже не такой яркий, да и не стоил он того. Теперь эти конфеты она ненавидела всей душой, ведь денег на еду тогда не хватило и пришлось питаться ими ещё пол месяца, толкать их в себя до рвотных позывов и грустно смотреть на горку разноцветных обёрток на грязном, деревянном полу подвала.

Тем же лакомством для неё оказались наркотики – самая первая таблетка взорвала петарду из мыслей и эмоций в голове, заполнила пустоту в душе неистовой волной веселья и удовольствия. Сомнительные друзья бывшего парня показались тогда невероятно интересными и смешными людьми, а гнилой барак за городом – необычным уединённым местом для приятного времяпрепровождения. Конечно, потом Аврора спустилась с небес на землю, очнулась посреди грязных, вонючих тел с ужасной головной болью и тошнотой. Полуголая, отвратительная, напуганная, тогда для неё это всё было как кошмарный сон, будто не с ней вовсе, а теперь это вошло в норму.

Человек может привыкнуть ко всему, адаптироваться, подстроиться, и почему-то Аврора не сбежала после первого раза, осталась привыкать. Наверное, потому что тогда, на холодном, обшарпанном полу, были ещё люди, которые чувствовали себя точно так же, они прижались друг к другу, чтобы согреться, и молчали. Аврора осталась там до вечера, а потом приходила ещё не из жалости к ним, а именно из-за того неожиданного, слабого, но такого приятного чувства уединения и заботы, когда не нужны слова, все рядом чувствуют себя одинаково паршиво, а не только она одна.

Теперь большинства из них нет в живых, некоторые ушли из жизни добровольно, остальные жить хотели, но зависимость оказалась сильнее, а компания поредела, перестала быть весёлым пристанищем.

Раньше, подходя к зданию, Аврора слышала весёлый смех и звон бутылок, а теперь тихо, как в склепе, будто все уже заранее мертвы. Она зашла внутрь, наступая кроссовками на осколки стекла и шприцы, которые противно захрустели, эхом раздаваясь в тишине помещения, и откуда-то из темноты послышалось грубое и мучительное: «– Тш-ш-ш…».

Это Дима, парень, употребляющий и продающий. Наверняка сидит сейчас с больной от похмелья головой и ждёт, пока накроет следующая доза. Аврора прокралась к нему медленно, протянула холодную ладонь в приветствии, и он ответил такой же холодной, худощавой.

– Поздно ты сегодня,– прошептал он хрипло, тяжёлым для слуха скрежещущимся голосом.

– Дела были,– ответила девушка, присаживаясь рядом на грязный матрас. Когда-то на нём было даже уютно, приятно лежать в моменты особенного кайфа, когда обшарпанная на стенах зелёная краска рисовала причудливые узоры, тёплые картинки с лесом или полями под ярким солнцем.

– Деловая…– покачал Дима лысой головой, а потом поднял на неё лицо со впалыми глазами, под которыми пролегали глубокие, тёмные синяки, и скривился в гнилозубой улыбке.– Не боишься? В прошлый раз орала тут на всю округу, что ментов вызвали.

Аврора вздрогнула от нахлынувших воспоминаний и отвернулась, чтобы не смотреть в лицо Диме, которое ещё год назад было очень даже симпатичным. В прошлый раз она действительно орала, ведь цену за дозу друг потребовал огромную, а потом предложил "договориться".

Конечно, раньше Авроре приходилось спать с разными мужчинами, часто её насиловали, били, а потом опять насиловали, но Дима никогда не пытался этого сделать и был как будто роднее и ближе всех, кого она знала, как старший брат, наверное. Он относился к ней с добротой, предлагал подыскать для девушки место в наркологичке, давал дозу, когда её ломало уж слишком сильно, защищал от нападок и поползновений других «друзей». Дима был умнее всех из них, культурнее, воспитаннее и попал сюда совершенно случайно, по глупости, но теперь это был уже совсем другой человек.

Неделю назад он потребовал раздвинуть ноги, а Авроре даже в голову не приходило, что Дима может такое попросить, ведь он ей как старший брат, её защитник, помощник… Этот помощник, получив категорический отказ, взял всё в свои руки, и для Авроры это было очень мучительно, не только физически, а больше морально. Она кричала, впервые пыталась бороться с насильником, а не просто лежала, как безвольная кукла, за что он ударил её головой об пол, и она отключилась. Когда пришла в себя голая и продрогшая, в бараке собралось уже много народу, и неизвестно, кто ещё успел воспользоваться ей, пока она была без сознания.

И вот она опять тут, сидит рядом с глумливо улыбающимся Димой и гадает, почему опять пришла. Доза у неё есть в рюкзаке, тут холодно и темно, не то что в общежитии, одним словом ужасно, но она всё равно возвращается.

Каждый раз она приходит сюда: в место, в котором когда-то почувствовала себя живой и нужной, к людям, которых когда-то посчитала родными. Больше, конечно, этого чувства не возникает и врятли когда-то ещё появится, но потребность осталась, память ещё свежа, а привычка приелась.

Это чувство очень похоже на тягу к наркотику, на ломку, ведь от своей первой дозы она тоже испытала невероятный восторг, возвращалась к ней всё чаще, принимала всё больше, чтобы достичь того же эффекта, но никогда больше не чувствовала себя так же, только хуже с каждым разом, тяжелее.

Дима сидел молча, видимо, тоже о чём-то своём размышляя, и всё чаще поглядывал в сторону Авроры, видимо, мозг наконец получил свою дозу, а боль отпустила, сменяясь другим ощущением. Девушка, осознав, что её ожидает, испустила глубокий, обречённый вздох и, расстегнув молнию рюкзака, достала оттуда спасительный шприц. Дима наблюдал, одобрительно хмыкнув, как она заворачивает рукав толстовки, прицеливается аккуратно и вводит иглу в тонкую, посеревшую кожу.

Аврора заворожённо следила, как прозрачная жидкость уменьшается в объеме, проникает через тонкую иглу в вену, ненавидела каждую секунду, проведённую за этим действием, но не могла оторваться.

Когда препарат был введён, а незакрытый шприц упал на пол, поблескивая иглой у ног, наконец пришло долгожданное облегчение. По телу девушки прошла тёплая волна, виски́ сдавило от подскачившего в миг давления, а сидящий рядом Дима стал стаскивать с неё потёртые грязные джинсы.

Глава 4.

В понедельник Аврора собиралась в спешке: ни в коем случае нельзя было опоздать на пересдачу к Рогатому, но и прийти нужно было в нормальном виде.

Рано утром она пришла в общежитие, облегчённо вздохнула, когда не обнаружила Нику в комнате, и начала разбирать принесённые от Димы вещи. Аврора забрала всё: учебные принадлежности, посуду, одежду и даже немного еды, пока пьяный "друг" валялся в беспамятстве. Он, может, и не помешал бы, но задал бы кучу вопросов, а ещё непременно посмеялся бы над Авророй, которая не в первый раз уходит "навсегда".

Девушка сходила в душ, почти идеально расчесала спутавшиеся в колтуны русые волосы, собрала их в высокий хвост и надела всё самое чистое и целое, что только нашла в куче обносков.

Сегодня Аврора максимально трезвая, последнее употребление случилось в пятницу вечером, в субботу и воскресенье она держала себя в руках, но ломка подкрадывалась всё ближе, цеплялась за конечности, обдавала то жаром, то холодом, заставляла путаться мысли. Переживания Авроры по поводу пересдачи только подкармливали ломку, а лежащий в рюкзаке под подкладкой новенький шприц манил с каждой секундой всё сильнее.

Она почти сорвалась, даже открыла рюкзак, в ярости звякнув молнией, ненавидя себя одновременно и за слабость перед наркотиком, и за веру в то, что её жалкая жизнь может стать лучше. Конечно, намного проще уколоться, а потом горько плакать от жалости к себе, внушить себе, что это невозможно, слишком тяжело для безвольной слабачки вроде неё.

Но рука всё равно дрогнула, даже не коснувшись гладкого пластика шприца. Аврора могла продержаться и неделю, только на слепой вере в себя, просто сейчас нервное напряжение возводило ломку в абсолют, будто она не употребляла месяц.

В этой борьбе и торгах с собой девушка не заметила, как время прошло, и она начала опаздывать на двадцать минут. Эта мысль сразу отрезвила Аврору, ломку как рукой сняло, её сменила ужасная паника, разочарование в себе и своей невнимательности. Теперь времени на укол уж точно не осталось, и Аврора в попыхах выскочила из комнаты, даже забыв запереть дверь.

Стоя на остановке в ожидании автобуса, Аврора с ужасом осознала, что к уже имеющимся двадцати минутам опоздания добавилось ещё десять, и Рогатый, скорее всего, не станет ждать пол часа какую-то наркоманку на зачёт, а его номера, чтобы предупредить об опоздании, у неё не было и быть не могло.

Автобус, конечно, приехал, противно скрипнув тормозами при остановке, но Аврора заходила в него уже без особого энтузиазма, продрогшая от осеннего холода и печальная. Может, Рогатый и дождётся её, но лишь для того, чтобы рассмеяться ей в лицо и поругать за ужасную несобранность, полное отсутствие пунктуальности и что-то там ещё правдивое из его богатого преподавательского лексикона.

А Аврора ведь учила! Учила все выходные, под звуки весёлых попоек и храп Димы, даже в автобусе продолжала повторять, хоть и потеряла всякую надежду на снисхождение от Рогатого.

Потом, сойдя с автобуса, на бегу от остановки, поднимаясь по лестнице на третий этаж университета, всё крутила в голове вопросы и ответы, и только перед дверью роговского кабинета ощутила, на сколько сильно её ломает, физически невыносимо. Руки тряслись в треморе так, что злосчастные билеты выскользнули, упав белоснежным ковром на грязный коридорный пол. Громко стучали зубы, отдаваясь болью в черепе, пока Аврора собирала бумажки вспотевшими ладонями, а когда от бессилия и обиды к глазам подступили слёзы, дверь кабинета открылась.

Рогатый – собранный, как всегда, с уложенными чёрными волосами, красивый, в своём костюме-тройке без пиджака и злой, как чёрт. Он возвышался над Авророй несколько секунд, устало наблюдая за её мучениями, а потом дёрнул девушку за рюкзак, приказывая встать. Девушка со слезами на глазах смотрела, как он в несколько движений собрал билеты с пола и судорожно прятала дрожащие руки за спиной.

– Заходи,– скомандовал препод, пропуская нерадивую студентку в кабинет и указывая на прежнее место напротив своего стола.

Аврора послушно села, понурив голову, но ей очень хотелось скрючиться на полу, сжать голову в руках в привычном движении, чтобы успокоить ужасную головную боль и согреться. Холодный пот, стекающий каплями по спине и лбу, только сильнее распалял охвативший её озноб. В кабинете точно не холодно, наверное, даже было жарко, если Рогатый снял пиджак, но колотило Аврору всё равно нещадно, будто в помещении температура опустилась ниже нуля.

– Учила?– послышалось где-то сбоку, и девушка судорожно закивала, уставившись в парту.– Что такое состав административного правонарушения?

Аврора тяжело сглотнула, понимая, как жалко она будет выглядеть и как будет заплетаться язык, но всё равно попыталась ответить:

– Это совокупность…– от звука собственного голоса зазвенело в ушах так, что захотелось кричать от ужаса и безысходности, но девушка обхватила себя крепко руками, возвращаясь в реальность, сжала зубы и сквозь них продолжила:– Обязательных признаков, которые необходимо установить… установить для квалификации деяния…

– Посмотри на меня,– прервал Аврору Рогов, вдруг оказавшись прямо перед её партой. Она зажмурилась, понимая, что придётся задрать высоко голову и подставиться чувствительными от ломки глазами под яркий свет ламп на потолке, которые обязательно обожгут их, но послушалась.

Преподаватель недовольно посмотрел в красные глаза девушки, в нормального размера зрачки, бледную кожу, окраплённую блестящими капельками пота, и на дрожащую нижнюю губу, до крови зажатую между зубами.

– Да тебя чертовски ломает,– подвёл он итог, удивлённо вскинув брови, а Аврора стыдливо кивнула, опять наклонившись над партой.– Не употребляла, потому что пересдача сегодня?– в ответ опять последовал кивок.– Похвально,– заключил Рогатый задумчиво, а Аврора всё бросала жадный взгляд на распахнутый рюкзак, стоящий на полу,– Только не говори мне, что у тебя там доза.

Девушка дёрнулась от строгого, грубого тона преподавателя и подняла на него застывший в ужасе взгляд. Смысла врать не было, да и вообще сейчас она ни в чём не видела смысла, кроме лежащей под подкладкой, на дне сумки долгожданной заначки, поэтому кивнула обречённо.

Рогатый постоял ещё несколько секунд, будто что-то обдумывая, а потом вдруг спросил:

– Под препаратом ответить нормально сможешь?– Аврора опять посмотрела на него удивлённо, даже не заметив, как болезненно горят глаза от яркого света, и ответила простым:

– Да.

Рогатый развернулся к своему столу, взял с него ключи от дверей кабинета, а потом подошёл к ним и закрыл. Девушка смотрела на это, будто сквозь сон, даже захотелось смеяться от абсурдности ситуации, неужели он прямо сейчас…

– Уколись,– потребовал Рогатый безапелляционным тоном, швырнув рюкзак Авроры прямо ей на парту.

– Здесь? При вас?– писклявым, испуганным голосом спросила девушка, и он в ответ кивнул.– Я не привыкла…

– А как ты привыкла?

– Одна, либо в компании…– растерянно прошептала Аврора.

– Делай здесь и сейчас. Только учти, за этим последует наказание,– девушка застыла, не решаясь протянуть руку к рюкзаку, но Рогатый стоял рядом, в ожидании и молча смотрел ей в глаза.

Она не стала больше спорить, ведь какая вообще разница теперь? Неужели его наказание может быть страшнее ломки? Даже мысль об отчислении сейчас не пугала так сильно, как лишняя минута, проведённая в этом состоянии. Заветный шприц оказался в руке, рукав бесстыдно закатан, и вот она уже пытается прицелиться дрожащей от тремора рукой в тонкую вену на сгибе локтя, испещрённую красными точками от старых уколов. Иголка всё ходила ходуном, будто сопротивляясь, сама извивалась, не желая выпускать смертельный яд под молодую, серую кожу.

Но Аврора проворачивала такое не раз и в более ужасном состоянии, поэтому прислонила иглу, а потом медленно ввела, лишь раз взглянув на Рогатого, который застыл рядом, хмуро наблюдая за совершением преступления.

Девушка быстро ввела препарат, не церемонясь, засунула шприц обратно в рюкзак, зажала место укола пальцем и затихла, стала ждать, когда накроет.

Произошло это быстро, в течение минуты, и особенно приятно из-за воздержания. Девушка в блаженстве закатила глаза, глубоко вдыхая, чувствуя, как озноб наконец отступает, а руки обретают прежнюю твёрдость и контроль, но почти сразу пришло сожаление от срыва, стыд за то, что пришлось употребить прямо на глазах у Рогатого, хотя ещё два дня назад Аврора уверяла его, что хочет исправиться.