Невидимая рука

Она ушла. Элиза осталась одна. Села на землю, спиной к стене дома. Достала блокнот – чудом уцелевший, засунутый за пояс – и ручку. Написала дрожащими буквами:

«День седьмой. Порох не работает. Полиция бессильна. На дом напали мародеры. Мы отбились. Я убила человека. Молодого, с карими глазами. Не помню его лица, только глаза. Почему я не чувствую ничего? Должна же чувствовать. Но внутри пусто. Как будто часть меня умерла вместе с ним».

Томаш нашел ее через час. Сел рядом, молча. У него была разбита губа, ссадина на лбу.

– Ты хорошо дралась, – сказал он наконец.

– Я убила человека.

– Ты защищалась. Это не убийство. Это выживание.

– Какая разница?

– Огромная. – Томаш посмотрел на закат – небо было красным, кровавым. – Убийство – это когда берешь чужое. Защита – когда сохраняешь свое. Ты сохраняла жизнь. Свою, мою, всех в этом доме.

– А если я не хочу больше защищаться? Не хочу убивать?

– Тогда умрешь. – Он встал, протянул руку. – Извини за жестокость. Но это правда. Мир изменился, Элиза. Старые правила не работают. Есть только одно правило теперь – выжить. Любой ценой.

Она взяла его руку, поднялась. Посмотрела на дом, на людей, снующих по этажам, на Кароля, который организовывал ремонт баррикад. Это была ее семья теперь. Ее племя. И она будет защищать их, даже если придется убивать снова.

Ночью Элизе снился юноша с карими глазами. Он стоял у ее кровати и молча смотрел. Не угрожающе, просто смотрел. А когда она проснулась в холодном поту, поняла – это был не кошмар. Это была память. И она останется с ней навсегда.

На подоконнике лежало окровавленное копье. Элиза взяла его, вышла в холл. Томаш дежурил у двери.

– Не спится? – спросил он.

– Не спится.

– Мне тоже. – Он показал на улицу. – Смотри.

Вдали горели костры. Десятки, сотни. Варшава превратилась в лагерь первобытных племен. Где-то пели, где-то дрались, где-то просто выли в ночи. Цивилизация умерла за неделю. И никто не знал, что будет дальше.

– Мы уходим из города послезавтра, – сказал Томаш. – Я уговорил Кароля. Возьмем человек тридцать, самых крепких. Остальные пусть решают сами – идти или остаться.

– Куда?

– На север. В деревни у Сувалок. Там у Марека родственники. Примут, если дойдем.

– Это сотня километров.

– Знаю. Недели две пути. Может, больше. Но здесь мы точно не выживем. – Он посмотрел на нее. – Ты пойдешь?

Элиза подумала. Посмотрела на темный город, на костры, на руины цивилизации. Потом на окровавленное копье в своих руках. И поняла – выбора нет. Никогда и не было.

– Пойду.

Глава 4: Распад письменности.

День десятый начался с того, что Элиза не смогла прочитать собственный дневник.

Она проснулась с первыми лучами рассвета, по привычке потянулась к блокноту – записывать сны, пока не забылись. Открыла на последней странице и замерла. Буквы расплылись. Не выцвели, не стерлись – именно расплылись, будто написаны были на промокашке, а не на обычной бумаге. Чернила впитались в волокна так глубоко, что текст превратился в серые кляксы.

Элиза пролистала блокнот назад. Вчерашняя запись – еще читалась, хоть и с трудом. Позавчерашняя – уже нет. А те, что делала в первые дни – исчезли полностью. Страницы стали мягкими, пористыми, больше похожими на войлок, чем на бумагу. Она попыталась написать новую строчку – ручка проваливалась в толщу листа, чернила растекались мгновенно, образуя бессмысленную кляксу.

– Нет, – прошептала она. – Нет, только не это.

Выскочила в коридор. Постучала к Томашу. Он открыл сразу, будто не спал.

– Ты тоже заметил? – спросил он вместо приветствия.

– Мой дневник весь расплылся. Что это?

Томаш провел ее в квартиру. На столе лежали книги – десятка два, стопками. Учебники, романы, энциклопедии. Он взял одну, открыл. Страницы выглядели так, будто их жевали и выплюнули. Текст невозможно было разобрать – сплошная серая масса с редкими проблесками букв.

– Целлюлоза деградирует, – сказал Томаш. – Бумага распадается на волокна. Процесс начался вчера вечером, я засек время. За ночь ускорился. К обеду, думаю, не останется ни одного читаемого документа.

– Но почему? Бумага – это просто спрессованные волокна древесины. Химия простая.

– Не настолько простая. – Он достал лупу, поднес к странице. – Смотри. Видишь структуру? Она разрушается. Связи между волокнами рвутся. Как будто клей, который держит все вместе, перестает работать.

Элиза посмотрела. Действительно, под увеличением бумага напоминала распущенную ткань – волокна торчали во все стороны, едва держась вместе.

– Сколько времени у нас?

– Часов шесть, максимум. Потом вся бумага в мире превратится в мусор. – Томаш закрыл книгу, положил обратно в стопку. – Документы, деньги, паспорта, карты. Все исчезнет. Остаться может только то, что написано на других носителях.

– Какие еще носители остались? Электроника не работает.

– Древесина. Кора. Камень. Глина. – Он показал на угол комнаты, где лежали деревянные дощечки и острый нож. – Я уже начал переписывать важное. Основные наблюдения, хронологию событий. Советую и тебе.

Элиза вернулась к себе, схватила дощечки из кладовки – когда-то собиралась сделать полку, не срослось. Теперь они пригодились для другого. Острым ножом начала выцарапывать буквы. Медленно, корявые, но читаемые. Записывала по памяти важнейшее из дневника. Даты. События. Имена.

«День 1. Электричество. День 3. Двигатели. День 7. Порох. День 10. Бумага».

Работа шла мучительно долго. Пальцы затекали, нож соскальзывал, дерево скололось. К полудню исписала три дощечки. В дневнике было пятьдесят страниц. Все не сохранить.

За окном начался хаос.

Элиза услышала крики, выглянула. По улице бежали люди – кто с пачками бумаг, кто с книгами, кто просто с фотографиями в руках. Все кричали одновременно, показывали друг другу расплывающиеся документы, плакали, ругались.

– Мой паспорт! Как я докажу, кто я?!

– Фотографии детей! Я не помню их лица!

– Деньги! У меня дома пять тысяч злотых было!

Кто-то пытался сохранить документы – складывал в целлофановые пакеты, заворачивал в ткань. Бесполезно. Бумага продолжала разрушаться, просачивалась сквозь упаковку пыльной массой.

К обеду Кароль собрал жильцов дома. Лицо у него было мрачное.

– Так. Слушайте все. У меня был список – кто сколько сдал продуктов, кто сколько должен получать. Он превратился в тряпку. Не могу прочитать ни строчки.

– Я помню свою норму! – закричала Барбара. – Я три банки тушенки сдавала!

– Четыре, – поправил ее муж.

– Три! Четыре ты сам съел еще в первый день!

Начался скандал. Каждый вспоминал по-своему. Цифры не сходились. Кто-то обвинял других в присвоении чужих запасов. Кароль стучал палкой по полу, требуя тишины.

– Заткнитесь! Все! – Он подождал, пока успокоятся. – Хорошо. Раз списков нет, делим поровну. На всех. По совести. Кто против?

Против были многие. Но спорить с Каролем никто не решился – старик держал в руках арбалет, не спускал с него.

– Вот и договорились. – Он кивнул Марку. – Раздашь вечером. По двести грамм хлеба на человека. Остальное – утром.

Элиза вернулась в квартиру. Томаш сидел у стола, окруженный грудой деревянных дощечек. Исписал уже больше двадцати.

– Это бесконечная работа, – сказала она, опускаясь на стул.

– Не бесконечная. Просто долгая. – Он показал на стопки дощечек. – Я выбрал самое важное. Технические данные. Хронология. Гипотезы о причинах. Если мы выживем, это поможет будущим поколениям понять, что произошло.

– А если не выживем?

– Тогда это найдут те, кто придет после. Через сто лет. Или тысячу. И узнают, что человечество не просто вымерло – оно боролось. Пыталось понять. Записывало. – Томаш отложил нож, потер затекшую руку. – Знаешь, что самое страшное? Не то, что мы теряем технологии. А то, что мы теряем память. Без письменности история умирает. Остаются только легенды, искаженные пересказами.

– У нас остается устная традиция.

– Которая за три поколения превращает реальные события в сказки. – Он взял очередную дощечку. – Нет, Элиза. Если мы хотим, чтобы правда не умерла, должны записать. На чем угодно. Но записать.

Вечером пришла Барбара. Принесла глину – накопала во дворе, у фундамента дома.

– Думала, может, на глиняных табличках попробовать? Как в древности. – Она была смущена. – У меня альбом семейных фотографий был. Весь расплылся. Даже лиц не разобрать. Хочу хоть имена записать. Чтобы помнить.

Томаш показал ей, как делать таблички. Раскатывать глину, разглаживать, царапать буквы острой палочкой. Барбара села рядом, начала выводить неровные строчки. Слезы капали на глину, смывая буквы, приходилось начинать заново.

– Бабушка Зофья. Дедушка Ян. Отец Казимеж.

Элиза смотрела на нее и чувствовала, как что-то сжимается внутри. Не из-за потери технологий. Из-за потери всего остального. Фотографий. Писем. Дневников. Всех маленьких вещей, которые делали жизнь жизнью, а не просто выживанием.

Ночью не спалось. Элиза зажгла свечу, достала последние дощечки. Начала выцарапывать не факты, а чувства. Медленно, с трудом подбирая слова.

«Я убила человека. Молодой, с карими глазами. Интересно, есть ли кто-то, кто помнит его имя? Или оно тоже исчезло вместе с бумагой, и он стал просто "тот парень, которого убили у подъезда"? Страшно терять не жизнь, а память о жизни. Будто умираешь дважды».

Томаш постучал в дверь. Вошел, не дождавшись ответа.

– Не спишь?

– Не спится. – Она показала на дощечки. – Пытаюсь сохранить хоть что-то.

Он кивнул, сел рядом. Достал из кармана листок – последний целый лист бумаги, видимо, нашелся в какой-то упаковке. На нем что-то было написано, еще читалось, хоть и едва.

– Это моя мать писала. Перед смертью. – Голос Томаша дрогнул. – Я хранил все эти годы. Теперь оно исчезает. Успел переписать, но это не то. Не ее почерк. Не ее слова, написанные ее рукой. Просто мои каракули на дереве.

Элиза взяла листок. Буквы расплывались, превращаясь в серые тени. Разобрала только обрывки фраз: «люблю тебя», «гордись собой», «живи».

– Слова остались, – сказала она тихо. – В твоей памяти. Это главное.

– Память ненадежна. Она врет, искажает, забывает. – Томаш бережно забрал листок. – Но да, это все, что у нас есть теперь. Только память.

Они сидели молча, глядя, как свеча оплавляется, превращаясь в лужицу воска. За окном Варшава лежала темная, полная костров и криков. Где-то далеко выл ребенок. Где-то пели пьяные голоса. Где-то дрались, и звон металла разносился по пустым улицам.

– Завтра выходим, – сказал Томаш. – Кароль согласился. Берем тридцать человек, самых сильных. Остальные остаются. У них выбор – идти своей группой или держать дом.

– Сто километров пешком. С детьми, стариками.

– Не все дойдут. – Он посмотрел на нее. – Элиза, я не обещаю, что ты выживешь. Не обещаю, что я выживу. Шансов – пятьдесят на пятьдесят, не больше. Но здесь – ноль шансов. Город умирает. Еды не осталось. Воды скоро не будет. Начнутся эпидемии. Лучше умереть в дороге, чем в осаде.

– Я пойду, – сказала Элиза. – Уже решила.

– Хорошо. – Томаш встал. – Пакуй только самое необходимое. Одежда, одеяло, нож, запас еды на три дня. Все остальное – балласт. Пойдем налегке.

Когда он ушел, Элиза начала собираться. Две смены одежды. Теплый свитер. Куртка. Нож отца – тот самый, что подарил на восемнадцатилетие. Деревянные дощечки с записями – самые важные, десятка два. Немного еды – консервы, сухари, сушеное мясо.

Все уместилось в старый туристический рюкзак. Легкий, килограммов десять. Она подняла его, примерила. Нормально. Сто километров – это две недели ходьбы. Она справится.

Села на кровать, в последний раз оглядела квартиру. Три года прожила здесь. Купила после развода, на последние деньги. Обставляла медленно, экономя на всем. Это был ее дом. Ее крепость. Теперь – просто четыре стены, которые она покидает, скорее всего, навсегда.

Взяла фотографию родителей со стола. Лица уже невозможно было разобрать – бумага превратилась в серую кашу. Но Элиза помнила их. Отец с усами, всегда улыбающийся. Мать с добрыми глазами, морщинками у рта. Оба давно мертвы. Теперь и память о них стерлась.

Нет. Не стерлась. Она помнила. И пока помнила – они живы.

Элиза убрала фотографию в карман. Погасила свечу. Легла спать в одежде, рюкзак у изголовья. Завтра начинается новая жизнь. Или конец старой. Разницы уже не было.

Глава 5: Исход.

День одиннадцатый. Рассвет встретил их холодным дождем.

Элиза стояла во дворе дома, глядя на группу людей, собравшихся у подъезда. Тридцать два человека – не тридцать, как планировал Томаш. Кароль настоял взять беременную Магду со вторго подъезда, а Магда не шла без мужа Артура. Получилось тридцать два.

Слишком много, думала Элиза, натягивая капюшон куртки. Слишком много ртов. Слишком медленная группа. Но говорить этого вслух не стала. У каждого было право попытаться выжить.

Кароль проверял экипировку, как старый сержант перед маршем. Ходил вдоль строя, заглядывал в рюкзаки, отбирал лишнее.

– Григорий, зачем тебе три сковородки? Одну оставь.

– Но пан Кароль.

– Одну! – Старик швырнул две сковородки на землю. – Тащить это сто километров? Спина отвалится на пятом.

У Барбары изъял фарфоровый сервиз – бабушкино наследство, как она клялась. У молодого Павла – коллекцию комиксов, которую тот пытался унести. У самого Томаша – половину деревянных табличек с записями.

– Томаш, ты что, библиотеку тащишь? Оставь половину.

– Но это важная информация!

– Твоя жизнь важнее. – Кароль был непреклонен. – Двадцать табличек максимум. Остальное закопай, потом вернешься за ними. Если доживешь.

Томаш скрипнул зубами, но подчинился. Выбрал двадцать самых важных, остальные сложил в металлический ящик, закопал у забора. Пометил место камнем с нацарапанным крестом.

К восьми утра караван был готов. Тридцать два человека, двадцать рюкзаков, четыре самодельные тележки – Марек с соседями сколотили из досок и старых велосипедных колес. Для тяжелых грузов, детей, раненых.

Провожающих было больше, чем уходящих. Жильцы дома высыпали во двор – кто-то плакал, кто-то просто смотрел молча. Пани Ядвига с пятого этажа обнимала Барбару:

– Не ходите, Барбарочка. Здесь безопаснее. Дом крепкий, еды еще на месяц.

– А потом? – Барбара вытирала слезы. – Потом что, Ядвига? Сдохнем от голода в этих стенах? Нет, лучше попытаемся дойти.

Кароль поднял руку, требуя внимания: