Манна небесная

– Рафаэл, ты всегда был осторожен. Это хорошее качество для учёного. Но сейчас нам нужна не осторожность, а смелость. Да, есть побочные эффекты. Их было бы странно не ожидать при столь масштабном внедрении. Но посмотри на цифры.

Новый слайд. Статистика смертности от голода.

– За три месяца глобального внедрения она упала на шестьдесят процентов. Шестьдесят! Это миллионы спасённых жизней, Рафаэл. Миллионы детей, которые теперь доживут до взрослого возраста. Разве это не стоит нескольких осложнений?

Зал зааплодировал. Не все – человек десять сидели молча, как и я. Но большинство хлопало.

После собрания меня вызвала к себе Изабела. Её кабинет находился на верхнем этаже, с панорамным видом на джунгли. Амазонка текла вдали, серебристая лента под вечерним солнцем.

– Ты сомневаешься, – сказала она. Не вопрос – утверждение.

– Я осторожен.

– Осторожность может убить проект, Рафаэл. – Она налила два бокала виски. – Послушай. Я понимаю твои страхи. Я разделяю их. Ты думаешь, я не вижу проблем? Не читаю отчёты? Каждую ночь я просыпаюсь с мыслью – а вдруг мы ошиблись?

Её искренность удивила меня.

– И?

– И каждое утро смотрю на эти цифры. Миллионы спасённых. Сотни миллионов, которые теперь едят досыта. Я не могу остановить проект из-за теоретических рисков, когда реальные результаты столь впечатляющие.

– Но если риски не теоретические? Если OUC действительно опасен?

– Тогда мы найдём решение, – она подняла бокал. – Мы учёные, Рафаэл. Мы решаем проблемы. Именно этим и занимаемся.

Я выпил виски. Он обжигал горло, но не согревал душу.

Вернувшись домой, я нашёл Марию на балконе. Она смотрела на город, и на её лице было выражение, которое я не мог прочесть.

– Знаешь, что странно? – сказала она, не оборачиваясь. – Я начала слышать его.

– Что?

– «Семя». Когда делаю анализы в лаборатории. Когда прохожу мимо образцов. Оно шепчет. Не словами. Просто ощущение. Зов. Словно оно хочет, чтобы я подошла ближе.

Меня прошиб холодный пот.

– Мария, ты ела «манну»?

– Конечно. Мы все её едим. В столовой комплекса используют OUC для половины блюд. Дешевле и питательнее обычных продуктов.

Я не знал. Боже мой, я не знал, что нас кормят этим в нашей собственной столовой.

– Я я тоже её ем, – вдруг понял я. – Каждый день. Уже месяца три.

Мы посмотрели друг на друга. В её глазах я увидел страх, отражавший мой собственный.

– Что мы наделали, Рафаэл? – прошептала она.

Я обнял её, чувствуя, как дрожит её тело.

– Не знаю, – ответил я честно. – Но мы это выясним. Обещаю.

Глава 4: Первые аномалии.

Март принёс дожди. Не обычные тропические ливни, к которым привыкла Амазония, а что-то иное – тяжёлые, плотные потоки воды, словно небеса решили утопить землю. Влажность поднялась до девяноста пяти процентов. Идеальные условия для OUC.

«Семя» росло повсюду.

Я ехал по дороге в Парану – южный штат, житница Бразилии, место, где колосились поля пшеницы и сои, кормившие половину континента. Теперь же из окна джипа я видел лишь белое безмолвие.

– Началось три недели назад, – фермер по имени Карлос вёл машину, не отрывая взгляд от дороги. Пятьдесят восемь лет, руки, огрубевшие от работы, лицо, обветренное солнцем и горем. – Сначала по краям поля. Белые пятна на листьях кукурузы. Думали – мучнистая роса. Обработали фунгицидами. Не помогло. Через неделю пятна разрослись. Через две – весь участок покрылся этим этим.

Он не мог подобрать слова.

– «Семенем», – закончил я за него.

– Да. Вашим чёртовым «Семенем».

Мы остановились у края того, что когда-то было полем. Пятьсот гектаров лучшей земли в штате. Карлос владел этим участком тридцать лет, унаследовал от отца, планировал передать сыну. Теперь вместо золотистой пшеницы здесь расстилалось белое море.

OUC полностью захватил территорию. Толстый, пульсирующий ковёр покрывал землю, взбираясь на остовы мёртвых растений, обвивая столбы забора, заползая на стены сарая. В воздухе висел приторно-сладкий запах, от которого кружилась голова.

– Мы пытались сжечь, – голос Карлоса дрожал. – Облили бензином, подожгли. Горело плохо – слишком влажное. А через два дня выросло снова. Ещё быстрее, ещё плотнее. Словно огонь его разозлил.

Я присел на корточки, достал инструменты. Взял образец – белая масса была тёплой на ощупь, почти горячей. Термометр показывал тридцать девять градусов. На восемь градусов выше температуры окружающей среды.

– Оно вырабатывает тепло, – пробормотал я, делая пометки. – Активный метаболизм. Это это не должно так работать.

– Что значит «не должно»? – Карлос схватил меня за плечо. – Вы создали эту штуку! Вы обещали, что она безопасна!

– Она была безопасна. В лабораторных условиях. В контролируемой среде. Но в природе.

Я не закончил фразу. Что я мог сказать? Что мы недооценили способность OUC к адаптации? Что горизонтальный перенос генов работал слишком хорошо? Что наше «чудо» мутировало, эволюционировало, становилось чем-то совершенно иным?

Позади послышался шум мотора. Ещё один джип – белый, с эмблемой Министерства сельского хозяйства. Из него вышла женщина в защитном костюме, с планшетом в руках.

– Доктор Коста? Марта Оливейра, агроном из Бразилиа. Мне поручено сопровождать вас в обследовании заражённых территорий.

«Заражённых». Она использовала именно это слово.

– Сколько ферм пострадало? – спросил я.

– В Паране – двести восемьдесят три. В Санта-Катарине – сто шестнадцать. В Риу-Гранди-ду-Сул – она замялась. – Доктор, там хуже. Там «Семя» проникло в природные заповедники. Атлантический лес. Последние участки первозданной экосистемы.

Сердце ухнуло вниз.

– Покажите.

Мы летели на вертолёте три часа. Внизу расстилалась Бразилия – лоскутное одеяло из городов, полей, дорог и лесов. Но чем дальше на юг, тем больше белого появлялось в этой мозаике. Целые районы, покрытые OUC. Села, где между домами росли белые холмы. Реки, берега которых затянуло плотной биомассой.

– Господи, – выдохнула Марта. – Это повсюду.

Атлантический лес встретил нас тишиной. Абсолютной, мёртвой тишиной. Не пели птицы. Не кричали обезьяны. Не стрекотали насекомые. Только ветер шелестел в умирающих кронах.

Мы приземлились на поляне. Деревья вокруг – огромные, многовековые гиганты – медленно погибали. Их стволы покрывались белым налётом. OUC врастал в кору, проникал в ксилему, высасывал соки. Листья опадали, ветви чернели, и сквозь мёртвую древесину пробивались плодовые тела гриба – белые, похожие на цветы смерти.

– Сколько времени? – спросил я у егеря заповедника, седого мужчины с потухшими глазами.

– Месяц. Всего месяц с момента появления первых пятен. Доктор, этому лесу миллионы лет. Он пережил ледниковый период, засухи, пожары. А теперь – его голос сорвался. – Теперь он умирает за недели.

Я взял образцы коры, почвы, самого гриба. Все инструменты фиксировали аномальные показатели. Скорость роста превышала любые известные виды грибов в десятки раз. Метаболизм работал с невозможной эффективностью. Генетический анализ показывал.

Я уставился на экран портативного секвенатора. Не верил своим глазам.

– Что там? – Марта заглянула через плечо.

– Геном изменился. Сильно изменился. По сравнению с исходным штаммом OUC здесь добавлено – я считал, пальцы дрожали, – более трёхсот новых генетических последовательностей. Взятых из растений. Из насекомых. Из подождите из млекопитающих?

– Это невозможно.

– Горизонтальный перенос генов. Мы создали организм, способный интегрировать ДНК любых живых существ. Мы думали, это будет работать медленно, избирательно. Но «Семя» оно поглощает всё. Учится. Совершенствуется. Становится эффективнее с каждым поколением.

Я вспомнил слова Изабелы на первой презентации: «Это мета-организм. Универсальный пищевой процессор». Тогда это звучало как благословение. Теперь – как проклятие.

Мы вернулись в Манаус поздно вечером. Я не спал всю ночь, анализируя данные, составляя отчёт. Цифры складывались в кошмарную картину. При текущей скорости распространения OUC покроет всю территорию Бразилии за полгода. Южную Америку – за год. Планету – за три-четыре года.

Утром меня вызвали в больницу.

Госпиталь Авентурейра – крупнейший в Манаусе. Я прибыл туда вместе с Марией, которая примчалась из лаборатории, услышав о случаях госпитализации. В приёмном покое царил хаос. Медсёстры бегали между палатами. Врачи говорили на повышенных тонах. В воздухе висела паника.

– Доктор Коста! – главврач, доктор Силвейра, схватила меня за руку. Женщина лет шестидесяти, обычно спокойная и собранная, сейчас выглядела на грани срыва. – Наконец-то! Нам нужна ваша помощь. Немедленно.

Она повела нас в изолированную палату. Внутри, за стеклом, лежали восемь человек. Мужчины, женщины, один подросток. Все без сознания. Подключённые к мониторам, капельницам, аппаратам ИВЛ.

– Они поступили за последние три дня, – объясняла Силвейра. – Все живут в районе Комонидади, где месяц назад распылили споры. Все активно употребляли «манну». Симптомы одинаковые – внезапная потеря сознания, отсутствие реакции на раздражители, но сохранённые жизненные функции.

– ЭЭГ? – спросила Мария.

Силвейра вывела на экран энцефалограммы. Я видел такие уже – в Найроби. Но здесь паттерны были ещё более выраженными. Волны мозговой активности всех восьми пациентов синхронизировались. Поднимались и опускались в идеальном унисоне, словно восемь мозгов работали как один.

– Что это значит? – прошептала Силвейра.

Я не знал. Честно не знал. Но догадка, холодная и ужасная, начала формироваться в моём сознании.

– Мне нужны образцы спинномозговой жидкости. Срочно.

Через час у меня были результаты. В ликворе всех пациентов обнаружились следы мицелия OUC. Тонкие, почти невидимые нити, пронизывающие нервную ткань. Они росли вдоль нейронов, оплетали синапсы, создавали соединения.

– Боже мой, – Мария смотрела в микроскоп, и её лицо побелело. – Это же симбиоз. Грибная сеть интегрируется с нервной системой. Создаёт дополнительные связи между мозгами.

– Микоризная сеть, – сказал я. – Как в лесу. Деревья соединяются через грибницу, обмениваются сигналами, питательными веществами. «Семя» делает то же самое. Но не с деревьями. С людьми.

Мы посмотрели друг на друга.

– Рафаэл, – голос Марии дрожал, – если это распространится.

– Тихо, – оборвал я. – Не здесь.

Но было уже поздно. Силвейра слышала. В её глазах плескался ужас.

– Вы хотите сказать, что эта штука превращает людей в в коллективный разум?

– Я не знаю. Может быть. Нужно больше исследований.

– Сколько у нас времени?

Вопрос на миллион. Я посмотрел на графики распространения OUC, на карты заражения, на статистику употребления «манны».

– Если текущие тенденции сохранятся полгода. Может, меньше.

Силвейра опустилась на стул.

– Святая Мария, матерь Божья. Что мы наделали?

Я вернулся в «Серрадо» под вечер. Требовал немедленной встречи с Изабелой. Секретарь сказала, что она в Женеве, на экстренном совещании ООН. Я позвонил, используя защищённую линию.

– Рафаэл, – её голос звучал устало, – надеюсь, у тебя хорошие новости.

– Новости ужасные. Изабела, мы должны остановить программу. Немедленно. OUC мутирует быстрее, чем мы думали. Он убивает экосистемы. Проникает в человеческий мозг. Создаёт нейронные связи между носителями. Это уже не просто пищевой продукт. Это.

– Я знаю.

Тишина.

– Ты знаешь?

– Конечно знаю. Думаешь, только ты получаешь отчёты? Рафаэл, я создала этот организм. Я лучше кого-либо понимаю, на что он способен.

– И почему ты ничего не делаешь?!

– А что я должна делать? – в её голосе прорезалась сталь. – Объявить миру, что величайшее достижение человечества – ошибка? Что миллиард людей, которых мы накормили, теперь заражены симбиотическим грибом? Начнётся паника. Хаос. Люди умрут от голода быстрее, чем от любого побочного эффекта OUC.

– Но.

– Слушай меня внимательно. Через два дня ООН проголосует за обязательное внедрение «манны» во всех странах Африки и Азии. Ещё два миллиарда людей получат доступ к пище. Я не могу я не имею права остановить это.

– Даже если это превратит их в часть грибной сети?

Долгая пауза. Слышно было только гул двигателей самолёта на её стороне линии.

– Рафаэл, – наконец сказала Изабела, и в её голосе я услышал что-то пугающее. Не страх. Не сомнение. Принятие. – Может, это и не плохо. Может, это следующий шаг эволюции. Конец голода. Конец войн. Единое человечество, связанное на уровне сознания. Разве не об этом мечтали философы веками?