Копенгагенская интерпретация

Свое, впрочем, он тоже не забывает. Уже лет десять брезжит у него на кромке сознания некий «петербургский ноктюрн», странное действо, объединяющее прошлое с настоящим, где сон внезапно превращается в явь, где фантастическое, «умышленное» становится неумолимой реальностью. Уже и отдельные сцены набросаны, уже и несколько довольно больших диалогов есть, но вот в сюжет это пока не сложить, чего-то там, внутри, главного, не хватает.

И потому он также мысленно бродит по реальному Петербургу – по Коломне, где время, казалось, застыло, не движется почти целый век, по извилистому Екатерининскому каналу, в темной воде которого отражается не нынешняя, а прошлая жизнь, перебирается на Васильевский остров, вдыхает тайны, скрытые в его тенистых линиях и дворах. Опять-таки иногда помогает. Главное тут – найти точку опоры. Архимед: «Дайте мне точку опоры, и я переверну весь земной шар». Или уже Шопен: «Как вы пишете? – Я сажусь за рояль, и ищу голубую ноту». Вот, что ему нужно сейчас, – голубая нота, волшебная фраза, внутри которой посверкивает целый словесный мир.

Время от времени он вскакивает, как подброшенный, идет к крану, в ванную, умывает лицо холодной водой, сдирая с глаз пленку, мешающую видеть подлинную реальность.

Все бесполезно.

Нота не звучит, волшебная фраза в сознании не всплывает.

Колодец сух, стенки его от жажды потрескались.

Обнажилось дно.

Из песка драгоценную влагу не выжмешь.

Да и не надо ничего выжимать. По тому же опыту двадцати пяти лет он знает, что лучше всего книга получается не тогда, когда пишешь ее изо всех сил, напрягаясь, кровью ногтей выцарапывая один абзац за другим, а тогда, когда она пишется как бы сама, а ты ей лишь помогаешь. Автор не роженица, он скорей акушер. Он принимает и воспитывает ребенка, который возник от его связи с жизнью. Не надо себя расчесывать, как выразилась однажды Ирша. Та же Цветаева: расчешет себя до боли, а потом от этой боли кричит. И получаются не стихи, а крик. У нее половина текстов таких…

Все правильно.

Но что делать, если само не идет?

От безнадежности он даже включает новости. Напрасно, конечно, будут потом порхать в сознании как надоедливая мошкара. И вот, разумеется, очередная сенсация, очередной горячий, свежевыпеченный новостными агентствами пирожок. Знаменитая «Кембриджская четверка» только что опубликовала доклад, где утверждается, что при нынешней скорости роста Проталин, всеобщий «банг!», тотальное схлопывание ждет нас примерно через семьдесят лет. Ну, семьдесят лет – это еще ничего, это не семьдесят месяцев и, слава богу, не семьдесят дней. Правда, в том же докладе указывается, что с нарастанием массы Проталин площадь схлопываний, вероятно, тоже будет расти – время жизни, отпущенное человечеству, может сократиться в несколько раз. Спасибо, обрадовали… И еще сенсация: китайцы, невзирая на все протесты, таки провели свой засекреченный «атомный эксперимент» – бомба малой мощности, около десяти килотонн, с часовым механизмом была опущена в Проталину неподалеку от города Тайюань, провинция Шаньси. НАСА опубликовала соответствующие спутниковые фотографии, на них, если честно, хрен что разберешь, но это же НАСА, отмолчаться уже нельзя. И вот заявление правительства КНР: проведено необходимое человечеству научно-технологическое исследование… под строгим наблюдением специалистов… со всеми предосторожностями… и убедительно доказало, что ядерные реакции в Проталинах не идут… Н-да, земной шар не раздробили на части – уже хорошо.

Что там еще?

А там многотысячный митинг вокруг ЦЕРНа, где расположен Большой адронный коллайдер: якобы Проталины возникли в результате этих экспериментов, расщепили материю, процесс стал самоподдерживающимся, мир из-за этого расползается в пух и прах; требования: прекратить работы, ставящие под угрозу жизнь на Земле!.. Представитель ЦЕРНа, вышедший к протестующим, не стесняясь в выражениях, заявил, что «расщепление материи» – это полный бред, исследования как раз ориентированы на то, чтобы спасти наш мир, формулы какие-то рисовал; тем не менее – столкновения с полицией, массовые беспорядки, Франция, по согласованию с правительством швейцарских кантонов, ввела в Мерен, где основной кампус ЦЕРНа, дополнительные войска… И дальше: Саудовская Аравия потеряла из-за Проталин уже более трети своих нефтяных полей, цены на нефть побили очередной рекорд… И дальше: те же китайцы, никак им не успокоиться, опустили уже в другую Проталину специально сконструированный батискаф, набитый аппаратурой, бронированный, окруженный вихрем электромагнитных полей, через час вытащили остатки цепей, титановых, с полурастворенных звеньев которых капала бурая слизь; хорошо еще, что людей в батискафе не было, или все-таки были, кто их, китайцев поймет… Ну и приправой – ужасы в лагерях для эвакуированных, без чего сейчас не обходится ни одна новостная лента: не хватает палаток, продовольствия, воды, элементарных лекарств, наркоторговля, банды, перестрелки фанатиков из религиозных групп, во все стороны хлещут фонтаны кровавых брызг… Это в Средней Азии, в Африке, даже в Европе, а у нас, разумеется, как обычно: ситуация под контролем, принимаются все необходимые меры. И для полного успокоения – вот вам портрет президента, вдохновенного, просветленного, окрыленного фотошопом. А за распространение панических сведений – до пяти лет заключения.

Дважды за эту неделю в особнячок заглядывает Фаина, дагестанка, полная, пожилая, но с удивительной легкостью плавных движений.

И с удивительной доброжелательностью.

Маревин, вываренный в кипящей эмоциями литературной среде, давно от такого отвык.

– Все сидишь-лежишь, мучаешься? Да? Ну у тебя и работа – смотреть в потолок! Иди прогуляйся, проветри голову хоть, я здесь пока уберусь.

Тогда Маревин отправляется в город. Красовск, особенно в центре, уютен провинциальной неторопливостью и тишиной. От прошлого здесь сохранилось гораздо больше, чем говорил референт: симпатичные каменные дома в два-три этажа, скверы, клумбы, сады с веселыми краснобокими яблоками. Кое-где, в боковых узких улицах, даже асфальта нет, в лучшем случае – кривоватые, сколоченный из досок, пружинящие мостки. Слегка запыленное, временем запорошенное, спокойствие. Крапива и лопухи у заборов, блики солнца от чистеньких витрин магазинов…

Впрочем, эта внешняя сонность обманчива. Культурная жизнь – мэр, Терентий Иванович, был прав – здесь просто кипит. Работают два театра, и оба уже прислали Маревину смс-приглашения на спектакли, есть поэтическое объединение «Крутояр» – тоже прислано приглашение на вечер поэтов, существует Клуб литераторов, который страстно жаждет встречи с Настоящим Писателем – и это не преувеличение, именно так, заглавными буквами, начертано в электронном письме, намечается какой-то гала-концерт из цикла «Симфонические вечера», «Могутка», местная радиостанция, буквально умоляет об интервью, местное телевидение в лице некой Марьяны Борток готово подъехать в любой момент: «когда вам будет удобно»… В одну из прогулок Маревин забредает в городскую картинную галерею и там Алла Борисовна, директриса, дама лет сорока, в элегантном костюме, представительная, с эмалевой висюлькой под горлом, обрадовавшись редкому посетителю, пытается прочесть ему лекцию о современной живописи. Суть ее сводится к одному: ну почему все преимущества сейчас отдаются литературе? Живопись, если талантливая, нисколько не хуже отображает реальность и тем самым способствует ее онтологическому упрочнению. Согласно копенгагенской интерпретации.

– Вы в нее верите? Да?… Ну вот: цвет, форма, линия, сочетание их обладают такой же метафизической силой, не меньшей, мне кажется, чем слова, и это доказывается тем, например, что рядом со знаменитыми галереями Уффици, Прадо, Пинакотеки Мюнхена, можно вспомнить с еще десяток названий, до сих пор не возникло ни единой Проталины. Андрей Петрович, вы представляете? Ни одной! Казалось бы, какие еще требуются доказательства? Нет, почему-то все гранты, все преференции идут исключительно в литературу.

Маревин мог бы на это многое возразить. Ему уже приходилось отвечать на такие вопросы. Живопись да и вообще изобразительное искусство как раз потому менее эффективна, что она дает полностью законченный, устойчивый образ. Фиксация слишком жесткая. Ни изменить, ни по-иному представить ее нельзя. Она относятся к прошлому, к моменту онтологического укоренения, к той реальности, которой фактически уже нет. Он мог бы и отличный пример привести. Правда, не с живописью, но мог бы напомнить, как известный немецкий фотохудожник, фамилия уже выветрилась, что-то такое на «…берг», тоже, как, вероятно, известный вам Пьер Маэльдук, явился в какую-то муниципию типа Бальштадт, опоясанную Проталиной, сделал целых четыреста ее прекрасных изображений, вывесил их в ангаре, который специально для этого возвели, весь город ежедневно на них смотрел. И что? Ничего. Проталина, как росла, так и продолжала расти. Никакого онтологического укоренения. Маленькая смерть – вот чем является фотография. То же самое и про живопись можно сказать. А чтение, в отличие от визуала, это своего рода сотворчество, миллионы людей достраивают прочитанное собственным воображением: пейзажи, события, персонажей – весь мир, который за ними стоит, – и тем самым вдыхают в него новую жизнь. Вот в чем тут дело. Согласен, это не вполне копенгагенская интерпретация, но в конце концов можно представить ее и так. Вспомните улыбку Джоконды: никто не замечал ее целых четыреста лет, пока Теофиль Готье не написал о ее загадочности в своей знаменитой статье. И все вдруг прозрели. Изобразительность еще нужно облечь в соответствующие слова. А если бы Готье об этом не написал? Так бы улыбку эту и не увидели? Мир – это тотальная конвенциональность. И вообще: какая картина так повлияла на человечество, как Библия или Коран? Или – какая скульптура? Или – какая симфония? Как дополнение к Слову – да! Но не как самостоятельная экзистенция…

Ничего этого Маревин, разумеется, не говорит. Еще не хватало втянуться в изнурительную дискуссию об искусстве. Он отделывается невнятным мычанием, которое вполне можно истолковать как согласие. Тем более что директриса, несмотря на весь свой напор, перед ним явно робеет: розовеет лицом, запинается, груди ее, как два бронебойных снаряда, вздрагивают в рискованном декольте. В городе его вообще узнают: местная газета напечатала о нем большую статью, украшенную портретом, местное телевидение выдало темпераментный, с роликами, надерганными из сети, репортаж. На улицах на него осторожно оглядываются, стоит присесть где-то в сквере, и кажется, что смотрят из окон всех соседних домов. От него ждут чуда: город живет надеждой. За спокойствием, почудившимся вначале, тлеет тревога. В кафе, куда Маревин по рекомендации референта заходит, едва он переступает порог, воцаряется напряженная тишина.

Что ж, надо к этому привыкать.

А кафе, между прочим, весьма симпатичное: небольшое, со столиками из светлого дерева, с деревянными плашками, разбросанными по стенам и создающими домашнюю, уютную атмосферу. Называется оно «У Лары», и официантка, которая мгновенно материализуется перед ним, в короткой юбке, в фирменной блузке, четко обрисовывающей фигуру, тоже Лара, так, во всяком случае, гласит ее цветной бедж. Интересно, а «Доктора Живаго» она читала? Внешне ей лет тридцать пять, значит, наверное, сорок, и во взгляде ее – горячем, ярком, прямом – Маревин мгновенно угадывает эротическую готовность. Конечно, этого следовало ожидать: что-то подобное брезжило и в галерее у Аллы Борисовны. Он такие вещи вообще чувствует хорошо. Правда, сейчас это интуитивное «хорошо» порождает смятение и неловкость. Его явно принимают не за того. Ну как же: въехал в город герой – весь из себя, в сверкающих светлых доспехах, на белом коне, спасет народ от безжалостного дракона. И пока никто не догадывается, что меч у героя тупой, бутафорский, что доспехи из жести, что сражаться он не умеет. И вообще, если честно, он никакой не герой.

Однако кофе, следует отметить, Лара подает превосходный, с щепоткой корицы, правильно сваренный, с парой крупинок соли. Это немаловажно: к качеству кофе Маревин очень чувствителен. Но успевает он сделать лишь первый мелкий глоток, к нему сразу же энергично подсаживается некий джинсовый юноша, тощий, вертлявый, похожий одуванчик, в ореоле пружинных, черных, будто у негра, волос, представляется как Эжен Смолокур, режиссер, и без предисловий, сразу же предлагает Маревину в качестве сценариста включиться в некий творческий марафон, синкретическое непрерывное действо, объединяющее собою стихи, музыку, прозу, живопись и театр. Короче говоря – карнавал, который охватит собой весь город. Начитался, видимо, Бахтина. По замыслу, днем это действо будет происходить на центральной площади, вечером – в театре и одновременно на сцене Дома культуры, ночью – опять на открытом воздухе, в парке, есть там удобная прогалина над рекой, и вот тут уже оно будет сопровождаться лазерно-музыкальным шоу. Двадцать четыре часа в сутки, непрерывно, неделю, семь дней, нон-стоп.

– Вы идею улавливаете? Стрельба из всех орудий по площадям. Ураганный огонь. Что-нибудь из этого да сработает. Деньги даст мэрия, пусть попробует отказать…

Отделаться от него нелегко. Режиссер, продвигающий свой проект, это что-то вроде стихийного бедствия. Маревин уже имел дело с такими. Не люди, а энергетические вампиры. Вот кто способен выжать деньги из любого песка.

Глаза у Смолокура горят. Пружинные волосы вздрагивают, словно живые. Руки в отчаянной жестикуляции над столом так и мелькают.

Не опрокинул бы чашку с кофе.

В конце концов Маревин дает согласие прийти на спектакль, и тем же вечером, сам не зная зачем, оказывается в театре со странным название «Гвадалквивир». Вот интересно! Какие здесь неожиданные аллюзии! Пушкин, вероятно, от этого бы очумел. «Ночной зефир струит эфир, бежит, шумит Гвадалквивир». Впрочем, не очень-то он и шумит: пустых мест в рядах, как сразу в глаза бросается, более чем достаточно. Что, в общем, понятно, пьеса из «современных»: бомжи, живущие под мостом, профессионально, хотя и очень пространно, рассуждают о смысле жизни, то Лакана на память цитируют, то Батая, то Бодрийяра, и, как положено, густо пересыпают все это обсценной лексикой. Такой модернизированный вариант «На дне», но у Горького это по-настоящему прозвучало, шокировало: босяки на сцене, попал в резонанс с эпохой, а тут – немощные потуги, копия копии, хотя драматург вроде известный, гремит по Москве.

Маревину становится скучно через пятнадцать минут. Но уходить неудобно, сам Смолокур уселся в зале, неподалеку, и время от времени тревожно поглядывает на него. А после спектакля устраивает еще и некое обсуждение. Народ, естественно, мнется: что тут можно сказать? Кто-то, смущаясь, лепечет о потрясающем впечатлении, которое произвел на него эмоциональный подтекст: настоящий катарсис, аж всю душу перевернул. Это скорее всего – из местных поклонников. Кто-то девчачьим самоуверенным голосом замечает, что сигнатура спектакля нарочито амбивалентна, причем страты смыслов поляризуются и конвергируются в финале, преобразуясь в художественный эксплозив. Ну это, конечно, здешняя критикесса.

А сам Смолокур поворачивается к Маревину:

– Давайте послушаем мнение нашего петербургского гостя.

Зал замирает, Маревин пытается уклониться: дескать, все это еще надо обдумать.

Но от Смолокура так просто не отвязаться.

Это уже не одуванчик – колючий репей.

– Одним словом хотя бы, цепляет или не цепляет?

– Одним не могу. Ну… двумя…

– Давайте двумя.

– Цепляет, но… как-то не светится… Вот так… Четырьмя словами… Даже – пятью…

Смолокур задумывается на секунду. А потом подскакивает на месте и тычет указательным пальцем вверх:

– Как радиация! Незримое, но сильное излучение! Его не видишь, но оно, тем не менее, жжет.

Делает таким образом себе комплимент.

А также – всей труппе.

Сразу чувствуется, что – профессионал.

Мгновенно соображает, как и что надо подать.

Маревин бормочет:

– Ну – может быть…

Домой он возвращается уже ближе к полуночи. Город пуст, на улицах – ни единого человека. Сияют мягкие натриевые фонари, и в их причудливых, синеватых тенях дома и деревья предстают сказочными декорациями. Горят в небе россыпи звезд, шуршит ветер в листве, нашептывая слова, которых не знает никто, мелькают в освещенных окнах странные многорукие силуэты. И кажется, что он попал в кукольный мир, где зло условно и в финале терпит крушение, где безраздельно властвует добрая магия, где счастье и любовь всегда побеждают. Где исполняются все желания, где каждый получает награду, которую заслужил.

Но он знает и то, что мир этот непрочен.

Сказка живет, пока веришь в нее.

Иллюзия есть иллюзия.

В полночь пробьют звонким боем часы, и она развеется как сновидение.

Зарождение жизни – величайшая тайна нашего мира. К объяснению этой тайны вплотную подошел американский физик Ли Смолин, высказавший догадку, что черные дыры, то есть прогоревшие и схлопнувшиеся гигантские звезды, в действительности не просто схлопываются в материальную точку с колоссальной массой и с таким притяжением, преодолеть которое не в состоянии даже свет – он так и остается заключенным внутри черной дыры – а как бы выворачиваются наизнанку, образуя с «другой стороны» пространство новой Вселенной. Причем дочерние Вселенные наследуют от материнской ее основные космологические константы – либо точно такие же, либо мутировавшие, слегка измененные.

В первом случае возникает так называемая антропная конфигурация – только в ней и возможно зарождение жизни, но главное – только в ней образуются новые черные дыры, которые дают начало новым Вселенным. А во втором случае, то есть при измененных константах, звезды либо прогорают излишне быстро, либо не образуются вообще – жизнь в итоге не зарождается, черные дыры с последующим их выворачиванием не образуются, Вселенная оказывается бесплодной, она не дает «потомства».

В общем, жизнь в череде бесконечных Вселенных возникает закономерно: больше «потомков» в ходе такого космологического отбора, напоминающего дарвиновский эволюционный отбор, имеют те Универсумы, параметры которых приводят к возникновению чёрных дыр, и эти же параметры (антропная конфигурация) благоприятствуют зарождению жизни.

И все-таки вопрос остается.

Каким образом из «звездного вещества», по сути, элементарного и распыленного в огромных пространствах, возникают сложнейшие биологические организованности – сначала первые химические соединения, затем – первые клетки, представляющие собой ансамбли взаимосогласованных органелл, потом – первые многоклеточные образования, первые растения, первые животные и наконец – человек.

Правда, основные этапы биогенеза (интегральной модели появления и развития жизни) сейчас более-менее установлены. В схематичном представлении, на примере Солнечной системы это выглядит так.

Сначала, как мы уже говорили, в кварк-глюонной плазме, образовавшейся после Большого взрыва, возникают атомы водорода, гелия, лития – идет первичный нуклеосинтез, в результате которого формируются гигантские молекулярные облака.

Далее гравитационный коллапс, сжатие материи внутри таких облаков, приводит к появлению первых звезд, а ядерные реакции в них – к образованию химических элементов со значительно большим атомным весом. Это уже звездный нуклеосинтез – формируется практически вся периодическая система химических элементов.

И в завершение, под воздействием ионизирующего излучения звезд, в облаках происходит синтез «кирпичиков жизни», простейших, но вслед за ними и достаточно сложных неорганических и органических соединений: появляются монооксид углерода, монооксид серы, окись азота, сероводород, хлористый водород, аммиак, формальдегид, ацетилен, метанол, муравьиная кислота, ацетатальдегид, этиловый спирт, ацетон.

Включается процесс химической эволюции.

Одновременно молекулярное облако, вращаясь вокруг новорожденной звезды, в данном случае Солнца, также под действием сил гравитации уплотняется, образуя протопланетный диск, а из него опять-таки за счет гравитационного уплотнения возникают планеты.

Весь процесс занимает от 10 до 100 миллионов лет.

Именно так сформировалась наша Земля.

Ну а получив локальную инсталляцию, будучи уже не распределенной по всей звездной системе, а сконцентрировавшись в пределах одной из конкретных планет, химическая эволюция существенно ускоряется. В первичной атмосфере Земли, насыщенной водным паром, аммиаком и углекислым газом, пронизываемой разрядами молний, ультрафиолетовым излучением, радиоактивностью горных пород, из простейших соединений начинают образовываться по-настоящему сложные органические вещества – сахара, липиды, десятки аминокислот, нуклеотиды и, как показали исследования, даже специфические рибозимы – молекулы рибонуклеиновой кислоты, РНК, способные к хранению и воспроизведению наследственной информации, собственных копий, то есть выполняющие функции ДНК.

Таким образом подготавливается почва для жизни.

Остается сделать лишь крохотный шаг, отделяющий живое от неживого.

И вот тут возникает интересный момент. Весь этот долгий и сложный процесс химической (пребиотической) эволюции, если обозреть его в самых общих чертах, становиться похожим на разворачивание гигантского по масштабам проекта, имеющего вполне определенную цель. Причем проекта продуманного и внутренне согласованного: каждый предыдущий его этап включает в себя последующий, а каждый последующий логично вытекает из предыдущего структурно-функционального состояния.

Словно исполняется космическая симфония, осмысленная и направляемая невидимым дирижером: тот взмахивает палочкой и начинают звучать струнные инструменты, еще один взмах – и мощным глубинным течением подхватывают их мелодию духовые. А вот сквозь музыкальный пейзаж прорастает тоненький голос флейты – сперва слабенький, практически неощутимый, но постепенно становящийся сильнее, сильнее, и наконец он заглушает собою все – как трубы Судного дня…

Однако где этот загадочный дирижер?

Почему мы не видим взмахов его указующей палочки?

Можно, конечно, считать, что данная космическая симфония есть, по сути своей, осуществление Промысла Божьего. Развертывается некое провиденциальное действо, эффектный спектакль, смысл которого выше нашего понимания.

Хорошо, предположим.

Но тут сразу же возникает очевидный вопрос: зачем Богу, если уж он существует, потребовалось идти таким долгим и трудоемким путем? Зачем ему были нужны все эти кварки, глюоны, громадные молекулярные облака, процесс химической эволюции, то есть возникновение органических соединений из неорганических, зачем ему понадобились цианеи, наполнившие кислородом атмосферу Земли, в конце концов зачем ему понадобились мейоз, репликация ДНК, спонтанные и непредсказуемые мутации – весь этот громоздкий, ненадежный, медленно работающий механизм уже биологической эволюции, все эти миллионы и миллиарды лет, когда искорка жизни, зародившаяся в космической пустоте, едва трепетала, готовая погаснуть в любую минуту? Если уж Бог, руководствуясь какими-то своими соображениями, решил создать жизнь и как венец ее – человечество, то пусть бы оно и возникло сразу, все, целиком, без промежуточных и в данном случае совершенно лишних этапов. При всемогуществе, коим Он обладает, тут нет никаких особых проблем. Или, если воспользоваться метафорой, зачем Бог вместо того, чтобы направиться к цели по прямой заасфальтированной дороге, двинулся через болото, узенькой, еле заметной тропой, с мучениями выдирая ноги из чавкающей трясины?

Нет, концепция Бога явно не является убедительной.

Вера слепа.

Она дает лишь иллюзию понимания.

Можно, правда, вернуться обратно, в координаты науки, и объяснить данный феномен все той же жизнетворящей антропной конфигурацией: набор абсолютно случайно возникших констант автоматически создает и приводит в действие этот удивительный механизм.

Происходит спонтанная самоорганизация сложных систем.

Так многие и считают.

Но что служит движущей причиной самоорганизации? Изначальная асимметрия Вселенной, вынуждающая материю как бы «сползать» – двигаться по указанной траектории? Или трансляция квантовых эффектов на макроуровень, неуклонно порождающая дифференциацию, внутреннюю неравновесность, а значит и развитие тех же сложных систем?

Или тут наличествует какой-то базовый скрытый фактор, выявить который науке пока что не удалось?

Ответов на эти вопросы у нас нет.

К концу недели он все же сдается. Попытки выжать воду из сухого песка ни к чему не приводят. Он и сам ощущает себя слепленным из глинистого песчаника – при движении слышит шорох трущихся друг о друга исцарапанных, мутных кристалликов. Ему нужна встряска, нужен кульбит, такой, чтобы вскипела загустевшая кровь, чтобы со звоном стукнуло яблоко по голове, чтобы песок в колодце тяжко осел и проступила бы сквозь него драгоценная влага.