Синдром свидетеля

Тефари кри

Синдром свидетеля

Синдром с

ведетеля

Глава 1. Начало конца

Хриплым хохотом – звуком, похожим на разламываемые кости он смеялся. В этом смехе не было ничего от человека; это был звук, вырывающийся из самой глотки. Он не говорил – он выл и слова рвались сквозь оскал: «ОНО… ОНО НЕ ОТПУСТИТ! ОНО ЗДЕСЬ… ОНО УБЬЁТ!..» И вдруг голос оборвался в тишину, а потом выдавился шёпотом, леденящим и абсолютно ясным: «Я прошёл ад. Я уничтожил себя. Они вырезали из меня человека. Оставили только это.»

Илай говорил тихо, но каждый звук въедался в кожу, как морозный ожог. Его почерневшие глаза не отражали свет – они, казалось, поглощали его, оставляя лишь две воронки в небытие.

– Я превращу этот мир в преисподнюю, – его голос был похож на шелест сухих крыльев по каменному полу. – Дьяволы будут наступать на ваши головы. Не топтать… а ввинчиваться в череп, чтобы вы чувствовали, как они растут у вас внутри. Они будут разрывать вас на части, не для смерти, а для вскрытия. Чтобы найти ту последнюю, жалкую искорку тепла, что вы называете душой, и подержать её на ладони, пока она не остынет.

Он склонил голову, будто прислушиваясь к шепоту из своего же горла.

– Из вас сделают чучела. Пустые, набитые пеплом и памятью о вашем собственном крике. И они будут… да. Они будут трахать ваши раны. Пить из них. Ваша боль станет для них вином, а ваша плоть – алтарём. Это будет не поругание. Это будет… священнодействие. И каждый из вас, в своём последнем, вывернутом наизнанку мгновении, поймёт, что это – единственная истинная молитва, на которую способна вселенная.

Вокруг воцарилась гробовая тишина. Даже привыкшие ко всему полицейские замерли. Казалось, воздух в комнате стал густым, липким и сладковатым, как запах гниющих лилий.

И тогда Илай улыбнулся. Улыбкой, от которой сердце замирает, понимая, что лицо – лишь маска, и сейчас она сползёт.

– Вы думаете, я угрожаю? – прошептал он, и его шёпот теперь казался громче любого крика. – Я не пророк. Я – привратник. И дверь уже приоткрыта. Вы все уже стоите на пороге. Вы просто ещё не обернулись, чтобы увидеть, что тень на стене… не ваша. После этих слов в комнате повисла тишина, настолько густая, что в ней можно было задохнуться. Слова Илая, казалось, материализовались в воздухе, превратившись в липкую, невидимую паутину. Именно это молчание и стало сигналом.

Офицеры двинулись к нему не рывком, а медленно, как ритуальные служители. Первым на его лицо, всё ещё искажённое пророческим безумием, лег чёрный нейлоновый намордник. Ремни затянулись с тихим шипящим звуком, приглушив его дыхание, превратив его крики в сдавленное бульканье. Потом его мир погрузился в абсолютную тьму – плотная, не пропускающая ни лучика света повязка на глаза. Он не сопротивлялся. Его тело, лишь мгновение назад излучавшее чудовищную энергию, теперь обмякло, будто из него вытянули стержень. Руки были скручены за спиной жгутами, ноги стянуты у лодыжек.

Его не повели – его понесли. Беззвучный груз, чьё существование свелось к звуку собственного сердца, стучавшего в такт шагам, уносящим его вглубь. Скрип тяжёлых железных дверей, щелчки замков, запах старой плесени, сырости и отчаяния, впитанного стенами за десятилетия. И наконец – тишия. Глухая, абсолютная.

Его бросили на холодный бетонный пол камеры. Не комнаты, а каменного мешка, лишённого не только окон, кровати или отверстия в полу, но и самой концепции времени и пространства. Здесь не было «где» и «когда». Было только «сейчас», и это «сейчас» было сделано из непроглядного мрака и тишины, нарушаемой лишь каплями конденсата и шорохом его собственного тела по цементу.

Дверь захлопнулась с финальным, роковым гулом. Звук угас, растворившись в поглощающей всё акустике подземелья. Так, не успев остыть от жара одного ада, его плоть и душа горела в огне нового. Ему осталось только гнить – медленно, в полной темноте, наедине с эхом своих же слов, которые теперь стали единственными обитателями этой вечности.

Илай Клар. Истязатель. Убийца. Насильник. Пустая оболочка из фактов. Единственная щель в эту оболочку – справка о тяжёлой психологической травме в 11 лет. Но травма – это слишком мягкое слово. То, что произошло, было не раной, а хирургической ампутацией души.

Это случилось в четверг. Тихий, ничем не примечательный вечер. Его разбудил не крик, а гулкая, звенящая тишина, внезапно наступившая в доме. И запах. Резкий, медный, сладковато-прогорклый – запах горячей крови и вскрытых внутренностей, который просачивался сквозь щель под дверью его комнаты, смешиваясь с ароматом воска от горящей в гостиной свечи.

Он прильнул к щели. И стал не свидетелем убийства, а зрителем методичного демонтажа человека.

Его отец не был похож на обезумевшего маньяка. Он двигался с сосредоточенной, почти священной точностью алхимика. В слабом свете пламени тени плясали на стенах, превращая знакомую гостиную в декорации дантова круга. Его мать, Лилия, лежала на расстеленной на полу клеёнке. Она ещё дышала – короткими, хриплыми всхлипами, пузырящимися кровью. Отец уже вскрыл живот – не рваными ударами, а длинным, аккуратным разрезом от грудины до лобка, будто вскрывал конверт с важным письмом.

Звуки складывались в жуткую симфонию:

· Тупой, влажный хруст – не костей, а хрящей, когда его пальцы погружались внутрь.

· Шелковистый, утробный шорох – выскальзывающих из тела петель кишечника.

· Глухое бульканье и ровное, монотонное капанье в алюминиевый таз, стоявший рядом.

Отец доставал органы один за другим, внимательно разглядывая их в свете свечи, словно пытаясь прочесть в их форме судьбу. Его глаза были широко раскрыты, но это была не ярость. Это была чистая, незамутнённая одержимость. В них горел холодный восторг первооткрывателя, срывающего покровы с самой сокровенной тайны – тайны плоти. Он что-то бормотал себе под нос, неразборчиво, а потом рассмеялся – коротким, отрывистым смешком учёного, нашедшего недостающий фрагмент пазла.

Потом он взял нож. Не мясницкий тесак, а небольшой, острый как бритва, скальпель. Он приподнял голову жены за волосы. Её глаза, полые от шока и непонимания, встретились с глазами Илая в щели на долю секунды. Было ли в них обвинение? Мольба? Илай не успел понять.

Чёткий, быстрый разрез. И язык, тёмно-багровый, вывалился ей на подбородок.Отец отрезал его, поднял перед свечой, словно трофей, и отбросил в угол.

Затем взяли щипцы. Стоматологические. Металлический лязг о эмаль прозвучал на удивление громко. Он вырывал зубы один за другим, методично, с характерным треском отрываемых от челюсти корней. Тело на клеёнке уже не конвульсировало. Оно стало просто материалом. Куском плоти, утратившим всякое подобие человеческого облика.

И тогда, с той же странной, ритуальной серьёзностью, отец расстегнул свою ширинку. Что последовало дальше, было не актом похоти, а последним, абсолютным актом осквернения, попыткой оплодотворить саму смерть. Это был жест, окончательно стиравший грань между человеком и чем-то невыразимо иным.

А Илай смотрел. Он не плакал. Не кричал. Не закрывал глаза. Он просто впитывал. Каждый звук, каждый запах, каждый отблеск света на окровавленных инструментах. Его собственное сознание, его детство, его мир – растворились, как сахар в этой тёплой, липкой луже. Не осталось страха. Не осталось горя. Осталась только ледяная, кристальная ясность. Он увидел, во что на самом деле превращается любовь. Из чего на самом деле сделаны люди. И какую невыразимую, молчаливую правду можно найти под кожей. Он понял внутри не осталось мальчика по имени Илай. Осталась только чёрная, бездонная тишина и безошибочное знание, которое теперь жило у него под рёбрами вместо сердца. Знание о том, что человек – это всего лишь временная оболочка. А под ней – лишь мясо, кости и бесконечный, всепоглощающий ужас, жаждущий быть увиденным. Затем в кухню ворвался звук – легкие, испуганные шаги. Его младшая сестра, Кесси, восьми лет, в ночной рубашке, замерла в дверном проеме. Ее глаза, огромные от детского ужаса, скользнули от пятен на полу к фигуре отца, стоявшей в центре ада. Тишину разорвал ее визг – высокий, пронзительный, как разбиваемое стекло.

Она развернулась, чтобы бежать, но он был неестественно быстр. Его окровавленная рука, сильная как тиски, схватила ее за тонкую руку и рывком швырнула к центру комнаты. Он прижал ее лицо к своей груди, зажав ладонью рот, и медленно, с нечеловеческой силой, повернул ее голову, заставив встретиться взглядом. Его глаза, все еще горящие тем же безумным, научным интересом, впились в ее детские, залитые слезами.

«Тссс, солнышко, – прошептал он, и в его шепоте была леденящая душу нежность. – Не нарушай таинство. Смотри. Это важно».

Он провел лезвием по ее щеке, оставив тонкую алую нить. Кесси задрожала, издавая подавленные, хриплые звуки.

«А теперь, – его голос стал твердым, как сталь, – сделай для папы один простой жест. ОТКРОЙСЯ. И ОСЛЕПНИ.»

Она, парализованная страхом, беззвучно разжала губы и зажмурилась, надеясь, что кошмар исчезнет. Вместо этого пальцы отца грубо впились в ее челюсти, разжимая их шире. Лезвие блеснуло. Быстрый, точный рез – и кусок теплой, живой плоти упал на окровавленный фартук отца. Кесси, не в силах даже закричать, лишь судорожно вздохнула, и в этот миг он, не меняя выражения, легким движением, будто перерезая нить, провел лезвием по ее горлу.