Если бы ты знал

– Да плевать, – отозвался второй, с сиплым от сигарет голосом. – Орлову только дай повод, он и её по своей психушке прокатит. Он же после той истории с Семёном… ты ж помнишь.

Моё дыхание застряло в горле. Я прижалась к холодным корешкам книг.

– Помню-помню, – засмеялся первый, но смех был нервным. – Бедолага Семён до сих пор заикается. И ничего не доказать. Орлов как воду в рот набрал. А папашка его отмазал. Говорят, они там вдвоём…

– Ты это помолчи, – резко оборвал второй, и в его голосе впервые прозвучала нотка не шутки, а настоящего страха. – Про этих лучше молчать. Отец у него… тот ещё фрукт. Недавно опять их дом «скорую» и наряд видели. Так что с ним не связывайся. А про девчонку – да забей. Сама нарвётся.

Они пошелестели страницами, будто ища книгу, и вскоре их шаги затихли вдалеке. Я осталась стоять в темноте между стеллажами, дрожа всем телом. Мои ладони были липкими от холодного пота. «Та история с Семёном». «Психушка». «Отец… тот ещё фрукт». Каждый обрывок фразы был как кусочек мозаики, складывающейся в картину чужой трагедии, которая пугающе отзеркалила мою собственную. Тоже насилие. Тоже тишина. Тоже отец, замешанный в чём-то тёмном.

Я вышла из библиотеки, когда уже стемнело. Школа была почти пуста, только уборщица где-то вдалеке грохотала ведром. Я шла по длинному, слабо освещённому коридору к выходу, погружённая в свои мысли, когда вдруг почувствовала – на меня смотрят.

Я подняла голову. Он стоял в другом конце коридора, у большого окна, в которое уже смотрелись первые звёзды. Он не двигался, просто смотрел на меня сквозь полутьму. Расстояние между нами было в полкоридора, но я снова ощутила тот же электрический разряд узнавания, что и в первый раз.

Я замедлила шаг. Мы смотрели друг на друга через пространство, наполненное тенями и шёпотами, которые теперь висели, между нами, как паутина. Он не уходил. Не отворачивался. Он ждал.

И тогда я сделала то, чего не планировала. Я изменила маршрут и пошла прямо к нему. Мои шаги эхом отдавались в пустом коридоре. Сердце стучало так громко, что, казалось, его слышно за стенами.

Я остановилась в двух метрах от него. Он молчал.

– Они говорят, ты чуть не убил кого-то. «Семёна», —сказала я тихо. Мои слова прозвучали в тишине громко, как выстрел.

Он даже бровью не повёл.

– А ты веришь тому, что говорят? – его голос был спокоен, почти безучастен.

– Я не знаю, чему верить.

– Вот и умно. – Он перевёл взгляд на окно, на тёмное небо. – Шёпоты – это для них. Для стаи. Им нужно кого-то бояться, кого-то ненавидеть, чтобы чувствовать себя нормальными. Я просто удобная мишень. А теперь, похоже, и ты.

– Почему я? – спросила я, и в голосе прозвучала неподдельная боль. – Я ничего не сделала.

Он наконец посмотрел на меня. В его глазах в свете уличного фонаря мелькнуло что-то сложное. Не жалость. Скорее, усталое понимание.

– Ты появилась. И посмотрела на меня не так, как все. Для них этого достаточно. Ты нарушила порядок. В их мире я – чудовище. А чудовища должны быть одни. Тот, кто приближается к чудовищу, автоматически становится либо жертвой, либо таким же чудовищем. Они уже решили, что ты – второе. Просто пока не знают, за что именно.

Его слова были леденяще логичны. И от этого ещё страшнее.

– Что же мне делать? – прошептала я, ненавидя себя за этот вопрос, за эту слабость, но не в силах её сдержать.

Он помолчал, его взгляд снова стал отстранённым, будто он смотрел сквозь меня, в какую-то свою бездну.

– Или уйди. Или привыкни. Или… – он сделал паузу, и уголок его грохнул в едва уловимой, безрадостной усмешке, – стань настоящим чудовищем. Чтобы они боялись шептаться.

Он оттолкнулся от подоконника.

– И перестань ходить одна по пустым коридорам. Даже чудовища, – он бросил на меня тяжёлый взгляд, – иногда бывают опасны.

И он ушёл, оставив меня стоять перед тёмным окном, в котором отражалось моё собственное, испуганное лицо.

Я шла домой, и городские огни плыли мимо, размытые и неясные. Шёпоты в школьных коридорах теперь звучали у меня в голове, сливаясь с гулом машин и далёкими сиренами. Они были уже не просто сплетнями. Они были предупреждением. Границей, которую я нечаянно переступила, просто встретившись взглядом с другим изгоем.

И теперь у меня был выбор. Бежать, прятаться, стараться стереть это пятно. Или… принять эти шёпоты как часть нового пейзажа. Как плату за то странное, тянущее чувство, которое возникало каждый раз, когда я ловила на себе его взгляд. Чувство, что в этом мире полном теней и масок, он – единственный, кто видит моё настоящее лицо. Даже если это лицо ему не нравится. Даже если оно опасно.

Дома, закрыв дверь своей комнаты, я прислонилась к ней спиной. Тишина квартиры была другой – не школьной, пустой и голой, а давящей, насыщенной невысказанным. Мама была на работе, в ночную смену. Она всё больше работала, будто пыталась убежать от чего-то. Возможно, от меня. Возможно, от воспоминаний.

Я включила свет. На чистом, новом столе лежал блокнот для конспектов. На первой странице, в самом верху, я машинально вывела два слова, пока думала о чём-то другом.

«Семён. Психушка».

Я резко провела по ним каракулями, пока чернила не размазались в нечитаемое синее пятно. Но слова уже отпечатались в памяти. Как и его лицо в свете уличного фонаря. И его последнее предупреждение.

Шёпоты не умолкнут. Они будут становиться только громче. И скоро, я чувствовала это кожей, они потребуют ответа. И мне нужно будет решить – продолжать молчать, как он. Или найти в себе голос, чтобы ответить. Но для этого сначала нужно было понять, кто я в этой истории. Жертва? Сообщница? Или, как он сказал, – чудовище?

Глава 4. Первая встреча: не взгляд, а удар

Она произошла не там, где я её ожидала. Не в пустом коридоре, не под взглядами шепчущихся одноклассников. Она случилась там, где стирались все школьные маски – на заброшенной станции за рекой, месте, куда отправлялись только те, кому больше некуда идти.

Мама снова задержалась на работе, написав сухое «не жди, ешь, что в холодильнике». Тишина в квартире стала физически давить на виски, стены сжимались. Я не могла оставаться. Натянув тёмную ветровку с капюшоном, я выскользнула на улицу. Город в этот час был другим существом – не суетливым, а задумчивым, отстранённым. Я шла без цели, ноги сами несли меня через мост, мимо спящих дач, дальше по ржавым рельсам, которые вели в никуда.

Заброшенная железнодорожная станция «Речная». Место-призрак. Когда-то здесь кипела жизнь, а теперь остались только облупленные стены депо, разбитые стёкла будки стрелочника и покосившиеся скамейки на перроне, заросшем бурьяном. Местные подростки иногда устраивали здесь вечеринки, оставляя после себя пустые банки и окурки. Но сегодня было пусто. И тихо. Так тихо, что слышался шелест высохшей травы под ногами и далёкий, меланхоличный гудок товарняка где-то за горизонтом.

Я забралась на самый дальний перрон, села на холодный бетон, свесив ноги над насыпью, усыпанной битым стеклом и щебнем. Здесь, под открытым небом, в этом царстве разрушения, моя собственная руина чувствовала себя почти уместно. Я закрыла глаза, вдохнула воздух, пахнущий ржавчиной, полынью и осенней сыростью. И на секунду позволила маске соскользнуть. Позволила лицу отразить ту пустоту, что носила внутри.

Именно в этот момент я услышала шаги. Не быстрые, не торопливые – тяжёлые, размеренные, дробящие гравий под собой. Я замерла, не открывая глаз, надеясь, что это просто бродячая собака или случайный прохожий, который пройдёт мимо.

Шаги остановились в десяти метрах от меня.

Я всё ещё не смотрела. Но кожей почувствовала взгляд. Не любопытный, не оценивающий. Знающий. Тот самый.

Сердце упало куда-то в пятки, а потом рванулось в горло, бешено заколотившись. Я медленно открыла глаза и повернула голову.

Он стоял, засунув руки в карманы чёрной куртки, и смотрел на меня. Не на станцию, не на небо – прямо на меня. В свете одинокого, тусклого фонаря, что ещё чудом горел у входа в депо, его лицо было похоже на резную маску из теней и острых углов. Он был здесь так же не к месту, как и я. И так же на своём месте.

Мы молчали. Звуки ночи – писк летучей мыши, скрип ветки – казались оглушительными на фоне этой тишины. Я ждала, что он скажет что-то колкое, язвительное, как всегда. Спросит, что я тут делаю, прикажет уйти. Но он молчал. И это молчание было страшнее любых слов. Оно было общим. Оно было признанием.

В конце концов, я не выдержала.

– Ты… ты меня преследуешь? – голос прозвучал хрипло, чужим.

Он слегка склонил голову набок, словно прислушиваясь к эху моих слов.

– Преследовать можно того, кто бежит, – произнёс он наконец. Его голос был низким, грубоватым, будто простуженным от холодного ветра. – Ты не бежишь. Ты сидишь. На краю. – Он сделал паузу. – Знакомое место, да?

Последняя фраза ударила, как током. Я вскочила на ноги, готовая к бою, к защите, к чему угодно.

– Оставь меня в покое.

Он не двинулся с места. Его взгляд скользнул по моей фигуре, от трясущихся рук до плотно сжатых губ.

– Я и не трогаю. Я просто здесь. Так же, как и ты. И, судя по всему, по тем же причинам.

– Ты ничего не знаешь о моих причинах! – вырвалось у меня, и в голосе зазвенели сдерживаемые слёзы. Я ненавидела эту слабость, но не могла её контролировать.

– Знаю, – сказал он просто, и в этом не было высокомерия. Была усталая констатация факта. – Ты здесь, потому что дома – невыносимо. Потому что стены давят, а тишина звенит в ушах. Потому что нужно место, где можно не притворяться. Где можно быть разбитым, и это будет в порядке вещей. – Он кивнул в сторону обшарпанного здания вокзала. – Здесь всё уже разбито. Можно расслабиться.

Каждое его слово было точным попаданием. Он снял с меня слой за слоем, как будто я была прозрачной. Мне стало физически холодно.

– Перестань, – прошептала я.

– Почему? Правда режет? – он сделал шаг вперёд. Теперь между нами было метров пять. – Мне тоже режет. Каждый божий день. Так что, может, хватит строить из себя цирковых пони? Мы оба видим друг друга насквозь. Игра в «обычную новенькую» и «опасного психопата» здесь, на свалке, не работает.

Я не находила слов. Я просто смотрела на него, и впервые разглядывала не как угрозу, не как загадку, а как… человека. Я видела усталость в уголках его глаз, ту же, что была у меня в зеркале. Видела, как он чуть сутулится, будто неся невидимый груз. Видела бледность его кожи в холодном свете фонаря. Он был не монстром. Он был таким же сломанным.

– Что случилось с Семёном? – спросила я внезапно. Вопрос вырвался сам, прежде чем я успела его обдумать.

Его лицо на мгновение стало каменным. В глазах вспыхнула та самая опасная искра, о которой все шептались. Но она тут же погасла, сменившись той самой ледяной пустотой.

– Ты хочешь услышать школьную байку или правду? – спросил он тихо.

– Правду.

Он усмехнулся, но это было похоже на оскал.

– Правда в том, что Семён полез не в своё дело. Залез туда, куда не следовало. Увидел то, чего не должен был видеть. И получил за это. Я просто… был инструментом. – Он отвернулся, смотря в темноту за перроном. – Иногда насилие – это не вспышка ярости. Это холодный, тихий расчет. Наказание. Чтобы неповадно было. Чтобы другие не совали нос. – Он повернулся ко мне, и его взгляд стал пронзительным. – Понимаешь? Не всегда тот, кто бьёт, – главный злодей. Иногда он просто тень. Отражение чужой воли.

Мозг отказывался воспринимать смысл его слов. Они были слишком тяжёлыми, слишком тёмными.

– Чьей воли? – прошептала я.

Он покачал головой.

– Не сегодня. И, возможно, никогда. Некоторые знания… они как радиация. Заражают того, кто рядом. Ты и так уже на грани, Кириллова. Тебе не нужна моя радиация.

Он снова замолчал. Теперь мы оба смотрели в ночь. Общее молчание уже не было неловким. Оно было… обжитым. Как старый диван в приюте для бездомных – неудобный, колючий, но свой.

– Почему ты сказал тогда, что мне не спрятаться? – спросила я, глядя на звёзды, которых почти не было видно из-за городской засветки.

– Потому что люди, как мы, не прячутся, – ответил он, и его голос прозвучал прямо над моим плечом. Я вздрогнула – я не слышала, как он подошёл так близко. Теперь он стоял в метре от меня, и я чувствовала исходящее от него тепло и тот самый запах – ветра, пепла и чего-то горького. – Мы просто меняем одну пустоту на другую. Школу на заброшку, дом на улицу. Одну боль на другую. Но она всегда следует за нами по пятам. Как тень.

Я повернулась к нему. Наши взгляды встретились. И в этот раз это был не удар. Это было… падение. Падение в бездну понимания. В его серых глазах я увидела не отражение своего страха, а отражение своей боли. И увидела, что он узнаёт её. Принимает её. Не одобряет, не жалеет – просто признаёт.

– Мне страшно, – призналась я шёпотом, и это было самое честное, что я сказала за последние месяцы.

Он кивнул, один раз, коротко.

– Мне тоже. Всегда. Это не проходит. Просто учишься с этим жить. Как с хронической болезнью.

– А как? Как жить?

Он задумался, его взгляд стал далёким.

– Находить места, где можно дышать. Даже если это вонючая, разваленная станция. Находить моменты, когда тишина внутри не кричит, а просто молчит. И… находить тех, кто понимает без слов. Даже если такой человек всего один. И даже если он опасен.

Он посмотрел на меня.

– Я опасен, Алиса. Не забывай об этом. Я не рыцарь на белом коне. Я парень со сломанной психикой и руками, которые знают, что такое причинять боль. И я не обещаю, что не причиню её тебе. Просто потому, что иногда я не контролирую ту тень, что во мне.

Это должно было испугать. Должно было заставить отступить. Но странным образом… это успокаивало. Это была честность, на которую не был способен никто в моей жизни. Ни мама, ни учителя, ни те, кто шептались за моей спиной.

– Я тоже не обещаю, что не причиню боли тебе, – сказала я тихо, удивляясь собственным словам. – У меня внутри тоже что-то сломано. И я не знаю, как это починить.

Он снова усмехнулся, но на этот раз в этой усмешке было что-то похожее на тепло. Слабое, едва уловимое.

– Welcome to the club, – пробормотал он по-английски и отступил на шаг. – Я пойду. Нельзя надолго оставлять свою пустоту без присмотра. Она начинает шалить.

– Лев, – окликнула я его, когда он уже собирался уходить.

Он обернулся.

– Да?

– Спасибо. За… что не врёшь.

Он долго смотрел на меня, и в его взгляде снова мелькнула эта сложная, нечитаемая смесь боли, признательности и предостережения.

– Не благодари. Ещё неизвестно, что хуже – сладкая ложь или горькая правда. Спокойной ночи, Алиса.

И он растворился в темноте, оставив меня одну на краю перрона. Но странное дело – я больше не чувствовала себя одинокой. Я чувствовала себя… понятой. Увиденной. И, возможно, это было самым страшным и самым целительным чувством одновременно.

Первая настоящая встреча состоялась. И это был не взгляд, а удар. Удар правды, который снёс все стены, все маски, оставив только сырую, неприкрытую реальность двух сломанных людей на краю заброшенного мира. И я не знала, приведёт ли это к спасению или к новому падению. Но знала одно – пути назад уже не было.

Глава 5. Репутация, которая его окружает

Репутация – это не то, что о тебе думают. Это стена. Высокая, серая, почти осязаемая. Люди строят её из обрывков слухов, домыслов, полуправд, пока она не начинает отбрасывать тень настолько длинную и густую, что за ней уже не разглядеть человека. Лев Орлов жил в тени такой стены.

После ночи на станции я стала видеть эту стену повсюду. Не просто слышать шёпоты – видеть, как они материализуются в жестах, взглядах, в самой географии школьного пространства. Он был не просто изгоем. Он был точкой отсчёта для всего «ненормального», «опасного», «табуированного».

На уроке ОБЖ, когда зашла речь об агрессии в подростковой среде, учитель, молодой и явно нервничающий парень, невольно бросил взгляд в угол, где сидел Лев, и поспешил перевести тему. На химии, при раздаче реактивов для опытов, лаборантка молча поставила перед ним самый простой набор, без лишних колб и кислот, будто боялась дать в руки что-то потенциально опасное. Даже продавщица в школьном буфете, бабушка Рая, которая всех звала «зайками» и «солнышками», выдавая ему сок и булку, делала это молча, без обычной болтовни, быстро отдергивая руку, как от огня.

Но самым ярким проявлением этой репутации стал инцидент в спортзале.

Это была обычная тренировка по волейболу. Лев, как всегда, держался особняком, в своей команде отбивал мячи молча и с такой сосредоточенной, почти мрачной силой, что передавать ему мяч боялись даже его партнёры. Всё шло как обычно, пока один из парней с параллели, здоровенный качок по имени Денис, известный любитель самоутверждаться за счёт других, не решил «пошутить».

Лев в тот момент подавал. Он замер в высокой стойке, мяч в вытянутой руке, всё его внимание было сфокусировано на точке на противоположной стороне площадки. И в этот момент Денис, проходя мимо якобы за своим мячом, громко, на всю группу, сказал своему приятелю:

– Осторожней, братан, не подходи. У психопатов припадки бывают. Может, шаром по башке получишь. Как тот Семён.

Тишина, наступившая после этих слов, была оглушительной. Даже учитель физкультуры, обычно крикливый и активный, замер с свистком у губ. Все смотрели на Льва.

Он медленно опустил руку с мячом. Повернулся. Он не выглядел злым. Его лицо было совершенно бесстрастным, как маска. Но именно эта бесстрастность была страшнее любой ярости. Он не сводил глаз с Дениса. Его серые глаза стали плоскими, как лезвия.

– Повтори, – тихо сказал Лев. Его голос был настолько спокоен, что по спине побежали мурашки.

Денис, почувствовав себя на коне из-за внимания публики, самодовольно выпятил грудь.

– Я сказал, психопатам тут не место. Иди лечись, пока…

Он не договорил. Лев не побежал на него, не закричал. Он просто исчез с места подачи. Буквально. Одно движение – и он уже стоял в сантиметре от Дениса. Так быстро, что никто даже не успел понять, как он преодолел эти десять метров. Он не поднял руку. Не толкнул. Он просто встал так близко, что их носы почти соприкоснулись, и посмотрел Денису прямо в глаза.

– Я спросил: повтори, что ты сказал про Семёна, – произнёс Лев, и в его тихом голосе зазвучала сталь. Та самая, из глубин.

Денис дрогнул. Вся его бравада испарилась в одно мгновение. Он увидел что-то в этих гладах. Что-то, что заставило кровь отхлынуть от его накачанного лица. Он отступил на шаг.

– Я… я ничего…

– То-то же, – тихо, почти ласково сказал Лев. – Говорить легко. Особенно когда за спиной толпа. А один на один… уже не так смело, да?

Он ещё секунду постоял, впиваясь взглядом в побледневшего Дениса, а затем развернулся и пошёл к выходу из зала. Его шаги были чёткими, ровными. Он не выглядел победителем. Он выглядел… уставшим. Смертельно уставшим от этой бесконечной войны с ветряными мельницами репутации.

Учитель физкультуры, наконец опомнившись, крикнул ему вдогонку:

– Орлов! Ты куда? Урок не закончен!

Лев даже не обернулся. Он просто поднял руку, отмахиваясь, как от надоедливой мухи, и вышел, хлопнув высокой дверью. Звук эхом разнёсся по залу.

Наступила гнетущая тишина. Потом все заговорили разом, возбуждённо, испуганно. Денис, пытаясь сохранить лицо, что-то бурчал про «ненормального» и «скоро ему капец», но в его голосе уже не было уверенности. Он был унижен. Не физически – морально. Лев даже не прикоснулся к нему, но сделал нечто большее – заставил его самого почувствовать себя ничтожеством.

Я стояла у сетки, мяч замер в моих руках. Я видела всё. Видела не «вспышку психопата», как, наверное, видели другие. Я видела другое. Видела, как эта стена репутации – «опасный», «псих», «чуть не убил» – сомкнулась вокруг него в тот момент, когда Денис произнёс имя Семёна. И видел, как Лев использовал эту стену как оружие. Он не стал её ломать. Он стал ею. Он стал тем самым чудовищем, которым его считали, всего на несколько секунд – ровно столько, чтобы показать Денису, каково это – быть по ту сторону стены. И это было в тысячу раз страшнее любой драки.

После урока, когда я зашла в раздевалку, там царило возбуждение. Обсуждали только что произошедшее. «Вы видели его глаза? Я думал, он его сейчас порвёт!», «А Денис обосрался, ей-богу!», «Нет, ну Орлов точно не в себе, надо быть осторожнее…».

Я молча переодевалась, когда услышала за своей спиной голос Саши:

– Я же тебе говорила. Он неадекватный. Теперь видишь? На ровном месте чуть не случилось… ну, ты понимаешь.

Я повернулась к ней.

– Он ничего не сделал, – сказала я ровно.

Саша удивлённо подняла брови.

– Ты шутишь? Он мог бы!

– Но не сделал. Он даже пальцем не тронул. А Денис… Денис сам полез. Он хотел показаться крутым за его счёт. Получил по заслугам.

В глазах Саши мелькнуло непонимание, а затем лёгкое раздражение.

– Ты что, защищаешь его? Алис, он опасен! У него в голове не все дома. Это все знают.

«Все знают». Ключевая фраза. Основа стены.

– Может, не все так просто, как «все знают», – пробормотала я, застёгивая рюкзак.

– Ой, да ладно тебе, – Саша махнула рукой, её интерес ко мне как к странному экспонату явно возрастал. – Только смотри, чтобы он тебя в свою психушку не затянул. С такими шутки плохи.

Я вышла из школы, чувствуя тяжесть в груди. Я хотела его найти. Не знаю зачем. Чтобы сказать… что? Что я видела? Что я поняла? Это было глупо и опасно.

Он сидел на заборе за школой, курил, глядя куда-то вдаль. Я замедлила шаг. Он заметил меня, но не подал виду. Я подошла и остановилась в паре метров.

– Ты прогулял урок, – сказала я глупо.

Он выпустил струйку дыма.

– Остроумно. А ты следишь за моей посещаемостью?

– Все обсуждают, что было в зале.

– И что? – он бросил на меня быстрый взгляд. – Добавили пару кирпичей в стену? «Он чуть не убил Дениса взглядом». Знаю.

– Почему ты не ударил его? – спросила я прямо.

Он удивлённо поднял брови, затем усмехнулся.

– А что, надо было? Чтобы оправдать их ожидания? Чтобы «псих» поступил как «псих»? – Он потушил окурок о железную перекладину забора. – Я устал быть марионеткой. И их страхов тоже. Иногда самое страшное, что ты можешь сделать – это не сделать того, чего от тебя ждут.

Это было гениально и ужасно одновременно.

– Ты использовал свою… репутацию. Как щит. И как меч.

Он спрыгнул с забора, оказавшись со мной на одном уровне. Его лицо было серьёзным.

– Репутация – это клетка. Но если ты научишься жить в клетке, иногда можно сделать так, чтобы они боялись засовывать пальцы в прутья. Это не сила, Алиса. Это отчаяние. Последний козырь того, у кого больше нет карт в руках.

Он посмотрел на школу, на это кирпичное здание, которое было для него, наверное, такой же тюрьмой, как и для меня.

– Они думают, что моя репутация окружает меня. Но на самом деле она окружает их. Она защищает их от необходимости понять что-то сложное. От страха перед тем, что в каждом из нас может сидеть своё чудовище. Мне просто «повезло» – моё вылезло наружу и все его увидели. А их… их чудовища тихие. Спрятанные. И оттого, может, ещё страшнее.

Он повернулся ко мне.

– А теперь и тебя начинают окружать стены. Из-за меня. Ты это понимаешь?

Я кивнула. Я понимала. Шёпоты уже не были просто слухами. Теперь я была «той, что общается с Орловым». Моя собственная чистая, серая, незаметная репутация была испорчена.

– Мне жаль, – сказал он, и в его голосе впервые прозвучала неподдельная, не показная искренность.

– Не надо, – ответила я. – Я… Я предпочла бы эту стену той, что была у меня раньше. Та была из стекла. И из неё было видно всё, что я пыталась скрыть. А эта… – я посмотрела на него, – эта хоть честная. Грубая. Но честная.

Он долго смотрел на меня, и в его глазах что-то дрогнуло. Какая-то ледяная глыба внутри, казалось, дала трещину.

– Ты удивительная, – тихо произнёс он. – И, возможно, глупая до невозможности.

– Спасибо, – я улыбнулась. Впервые за долгое время улыбка не была наигранной.

– Не за что, – он вздохнул. – Просто помни: репутация – это не только стена. Это ещё и ярлык. И ярлык «девушка Орлова» может быть опаснее, чем «псих». Потому что он делает тебя мишенью для тех, кто хочет ударить по мне. И для тех, кто боится того, что мы вдвоём представляем.

– А что мы представляем? – спросила я, хотя боялась услышать ответ.

Он помолчал, снова глядя вдаль.

– Нарушение порядка. Живое доказательство того, что боль не всегда красива и тиха. Что иногда она ходит по школьным коридорам, смотрит тебе в глаза и не отводит взгляд. А они этого боятся больше всего на свете.