Почтовые страсти в Нивенском

Евгения Бурмакина

Почтовые страсти в Нивенском

"Марка на лбу, или Корова в тумане"

В посёлке Нивенское почта была не просто местом выдачи пенсий, а стратегическим штабом. Елена Степановна, женщина монументальная, с причёской типа «баранки» и взглядом, просвечивающим насквозь даже запечатанные конверты первого класса, знала всё. Она знала, что дед Макар заказывает мазь от радикулита из каталогов, а сам натирается самогоном, и что Лерка из магазина тайно вздыхает по новому участковому.

Участковый Пашка Петрович, двадцати трёх лет от роду, был румян, худ и отчаянно старался выглядеть сурово. Получалось плохо. В посёлке его звали исключительно Пашкой, а Елена Степановна и вовсе обращалась к нему «горе моё в фуражке».

Утро началось с грохота. В двери почты влетела Людка Сидорова (прозванная так не за характер, а за фамилию).

– Степановна! Увели! Зорьку мою, кормилицу, прямо из стойла увели! – запричитала Ленка, обрушиваясь на стул для посетителей.

Елена Степановна не спеша отложила стопку «Вестника ЗОЖ» и поправила очки.

– Не ори, Людка. Зорька твоя – корова с характером, её увести – это надо быть либо святым, либо глухонемым. Пашка! – крикнула она в сторону подсобки, где участковый пытался починить протекающий чайник.

Раздался металлический звон, вскрик, и Пашка вывалился в зал, запутавшись ногой в шнуре от

чайника. На лбу у него красовался свежий след от почтового штемпеля «Оплачено», на который он неосторожно прилёг пять минут назад.

– Я здесь, Елена Степановна! Нападение? Грабёж? – Пашка попытался выхватить блокнот, но вместо него вытащил из кармана бутерброд с колбасой.

– Хуже, Пашка. Похищение века. Иди, заводи свой драндулет, поедем место преступления осматривать, – скомандовала Степановна, накидывая на плечи неизменную вязаную шаль.

Осмотр двора Сидоровой начался с того, что Пашка, пытаясь найти «отпечатки копыт», поскользнулся на мокрой траве и съехал по склону прямо в навозную кучу.

– Вещдоки не топчи! – строго крикнула Степановна, не обращая внимания на барахтающегося участкового. – Так, смотрим… Забор цел. Замок на сарае открыт ключом. Людка, ты где ключ держишь?

– Под кирпичом у крыльца, где ж ещё… – хлюпнула носом Сидорова.

– Значит, свой, – заключила сыщица. – Пашка, вылезай из удобрений, посмотри на ту яблоню. Видишь, ветка сломана на высоте двух метров?

Пашка, отряхивая форменные брюки лопухом, подозрительно прищурился на дерево.

– Думаете, корова улетела, Елена Степановна?

– Я думаю, Пашка, что ты у меня скоро в дежурку полетишь. Корова – животное приземлённое. А вот Генка «Ржавый» вчера на почту заходил, за квартиру платил, и у него в кармане пучок люцерны торчал. А люцерна в Нивенском растёт только у…

– У Аглаи Кузьминичны! – радостно догадался Пашка. – Она же конкурентка Людки по молоку!

– Логика хромает, но направление верное, – Степановна кивнула. – Только Генка люцерну не воровал. Он её у магазина подобрал, когда грузовик разгружали.

Они двинулись к дому Ржавого. Пашка, решив проявить инициативу, решил зайти «с тыла» через огород. Перепрыгивая через забор, он зацепился штаниной за гвоздь и повис, беспомощно дрыгая ногами в воздухе.

– Елена Степановна! Помогите! Я, кажется, в засаде! – прошептал он.

Степановна вздохнула, подошла и, не глядя на висящего участкового, постучала в дверь сарая Ржавого. Изнутри донеслось виноватое «Му-у-у».

– Генка, выходи, подлец. И Пашку с забора сними, а то он нам весь вид портит.

Выяснилось всё просто: Генка «Ржавый» задолжал Людке за три бутылки самогона и решил «взять корову в заложники», чтобы та списала долг. Он был уверен, что Людка в полицию не пойдёт – сама ведь незаконным оборотом занимается. Но он не учёл одного фактора – Елену Степановну.

– Значит так, – подытожила почтмейстерша, когда Пашку наконец отцепили (правда, с дыркой на самом интересном месте). – Зорьку возвращаешь. Людке – неделю отработки на почте, будешь посылки таскать за незаконную торговлю. А ты, Пашка, иди домой, штаны зашивай. И штемпель со лба смой, а то люди думают, что тебя государство приватизировало.

Пашка, красный как рак, отдал честь.

– Есть, Елена Степановна! А дело-то… раскрыто?

– В Нивенском, Пашка, ни одно дело не останется нераскрытым, пока у меня есть очки и свежие сплетни в очереди за пенсией.

Вечером на почте снова было тихо. Елена Степановна пила чай, а в углу Пашка Петрович старательно выводил в рапорте: «В ходе оперативно-разыскных мероприятий корова была обнаружена путём логического дедуктивного метода…». На лбу у него всё ещё слабо синело слово «Оплачено».

"Усы надежды, усы тревоги"

Утро в Нивенском началось с события из ряда вон выходящего: почта не открылась в восемь ноль-ноль. Посёлок замер. Баба Маня, пришедшая за журналом «Сваты», тревожно заглядывала в окно, прикрывая глаза ладошкой. Внутри, в полумраке операционного зала, творилось неладное.

Елена Степановна, пришедшая на работу в восемь десять (ей, как хозяйке мироздания, прощалось всё), обнаружила, что дверь вскрыта ломом, а сейф, в котором лежали деньги на выдачу пособий и три пачки лотерейных билетов, сиротливо распахнут.

– Матерь божья, – выдохнула Степановна, поправляя на груди брошь в виде золотого почтового рожка. – Пашка! Ко мне!

Участковый Пашка Петрович в этот момент совершал героический подвиг – пытался снять с дерева кота

местной фельдшерицы. Услышав зычный крик начальницы почты, Пашка вздрогнул, кот вцепился ему в плечо, и через минуту участковый влетел в отделение с исцарапанной щекой и застрявшим в волосах тополиным пухом.

– Ограбление! – закричал Пашка, выхватывая табельный пистолет. – Руки за голову! Всем выйти из сумрака!

– Убери пугач, – хладнокровно осадила его Степановна. – В сумраке тут только мы с тобой. И грабитель, судя по всему, был не из профессоров Мориарти.

Она указала пальцем на пол. По линолеуму тянулась дорожка из рассыпанного махорчного табака, а рядом лежал неоспоримый вещдок – огромный седой волос, явно вырванный из чьих-то пышных усов.

– Гляди, Пашка, – Степановна присела, изучая след. – Почерк знакомый. Тяжёлая одышка, запах дешёвого угля и полное отсутствие совести.

– Кочегар Михалыч! – выпалил Пашка. – Точно он! У него же усы такие, что в них воробьи гнездуются. И вчера он в магазине «в долг» просил, а ему Лерка дулю показала.

Пашка, окрылённый догадкой, решил немедленно произвести задержание.

– Я его перехвачу у котельной! Срежу путь через зады!

Через пять минут Степановна, не спеша идущая по центральной улице, услышала сдавленные вопли. Завернув за угол старого сарая, она увидела картину маслом: Пашка, решив эффектно перемахнуть через забор котельной, зацепился кобурой за колючую

проволоку и теперь висел вниз головой, как перезревший кабачок. При этом его форменная фуражка упала прямо в бочку с дёгтем, стоявшую внизу.

– Опять ты, горе моё, в гравитацию не вписался? – вздохнула Степановна.

– Он уйдёт! Елена Степановна, Михалыч с кассой уйдёт! – сипел Пашка, краснея лицом.

Степановна даже не обернулась. Она подошла к приоткрытой двери котельной и громко постучала по ней зонтиком.

– Михалыч, вылезай. Деньги верни, а лотерейные билеты оставь – всё равно они у тебя несчастливые, я проверяла.

Из котельной, кашляя от дыма и стыда, вышел старый кочегар Михалыч. Усы его были виновато опущены, а в руках он сжимал заветный железный ящичек.

– Степановна, бес попутал! – заканючил он. – Трубы горят, душа просит, а Лерка-змея в кредит не даёт… Думал, возьму малёхо, а с пенсии верну.

– «Малёхо» в уголовном кодексе называется «грабёж со взломом», – назидательно произнесла Степановна. – Пашка, слезай уже, Шерлок Холмс недоделанный.

Пашка, наконец, выпутался, оставив на проволоке клок брюк, и, шлепая измазанной в дёгте фуражкой по колену, подошёл к преступнику.

– Гражданин Михалыч, вы задержаны! Пройдёмте для составления протокола.

– Подожди, Пашка, – прищурилась Степановна. – Михалыч, ты сейф чем открывал? Моим ломом, который у крыльца стоял?

– Им, матушка…

– Так вот, – Степановна отобрала ящичек с деньгами. – За порчу государственного имущества и кражу ключа от хозблока – будешь месяц на почте полы мыть и дрова колоть. Пашка, пиши: «Преступление раскрыто на месте, ущерб возмещён, злоумышленник раскаялся и добровольно вступил в ряды добровольных помощников почты».

– А как же статья? – расстроился Пашка, мечтавший о медали.

– Статья у тебя в газете будет, если ещё раз на заборе повиснешь. А в Нивенском закон – это я. Иди, Михалыч, бери ведро, начинай с крыльца. А ты, Пашка, иди у фельдшерицы спирт выпрашивай – лицо мазать и фуражку отмывать.

Вечером Михалыч усердно махал метлой у входа, а Пашка сидел на ступеньках, пахнущий йодом и дегтем, и думал, что служба в полиции – это гораздо сложнее, чем в кино. Особенно если твоим неофициальным генералом является Елена Степановна.

"Трактор в мешке, или Железный конь не валялся"

В Нивенском стояла такая жара, что даже мухи ленились жужжать, а почтовые марки сами отклеивались от конвертов, не дожидаясь клея. Елена Степановна сидела под вентилятором, который издавал звуки, похожие на предсмертные хрипы старого кашалота, и изучала свежую опись прессы.

Тишину нарушил дикий рев мотора, сменившийся металлическим скрежетом. К крыльцу почты подкатил Пашка на своем казенном мотоцикле. Выглядел участковый странно: он был с ног до головы покрыт ярко-желтой пыльцой и подозрительно напоминал гигантского шмеля-переростка.

– Елена Степановна! ЧП районного масштаба! – Пашка влетел в зал, чихая так, что зазвенели стаканы в подстаканниках. – Трактор «Беларус» пропал! Прямо с поля! Председатель в предынфарктном состоянии, механик в запое от горя, а я… апчхи! – я в овраг улетел, когда следы искал.

Степановна медленно сняла очки и посмотрела на «желтого» участкового.

– В овраг, говоришь? А пыльца откуда? У нас на поле только рапс цветет, да клевер у речки. Трактор-то где стоял?

– У старой силосной ямы, – доложил Пашка, вытирая нос рукавом и оставляя на лице желтую полосу. – Механик Петя клянется, что заглушил его в шесть вечера, а утром – только пустая канистра и ворона на заборе. Я там всё оцепил! Даже ленточку натянул, правда, корова Сидоровой её съела…

Елена Степановна встала, поправила юбку и вздохнула.

– Поехали, Пашка. Корова ленточку съела – это к дождю, а трактор просто так не испаряется. Это тебе не кошелек, в карман не спрячешь.

Они прибыли на поле. Пашка, решив продемонстрировать дедукцию, пополз по траве с лупой, которую он взял из набора «Юный детектив»

(подарок младшей сестры).

– Смотрите! – закричал он через минуту. – Следы протектора ведут в сторону леса! Преступники решили спрятать технику в чаще!

Пашка вскочил, полный решимости, и бросился к лесополосе. Но стоило ему пробежать десять метров, как раздался характерный звук «чпок», и участковый по пояс ушел в мягкую, пахучую жижу. Оказалось, что за ночь дожди размыли старый дренажный ров, прикрытый свежескошенной травой.

– Спасайте! – Пашка махал руками, становясь похожим на ветряную мельницу. – Тут трясина! Засасывает!

Степановна подошла к краю рва, спокойно посмотрела на барахтающегося помощника и сложила руки на груди.

– Это не трясина, Пашка, это яма, которую Петя-механик вчера выкопал под новую трубу. А теперь посмотри направо.

В ста метрах от них, за густыми кустами ивы, торчала знакомая синяя крыша трактора. Но стоял он не в лесу, а в самом центре огорода Степана Ильича – местного пасечника и по совместительству самого ярого борца за тишину.

– Как он там оказался? – вытирая грязь с форменных пуговиц, изумился Пашка, когда Степановна помогла ему выбраться с помощью длинной ветки.

– Эх, молодежь… – вздохнула Степановна. – Вчера на почту заходил Степан Ильич. Жаловался, что трактор под окнами тарахтит, пчел нервирует. А Степан наш – в прошлом лучший танкист полка. Ему этот «Беларус» угнать – как тебе бутерброд съесть.

Когда они подошли к дому пасечника, Степан Ильич мирно пил чай на веранде. Трактор, замаскированный рыболовной сетью и ветками рапса (откуда и взялась пыльца на Пашке), стоял за сараем.