Записки монахини Олимпиады

И вот я родилась вновь. Сначала я этого не почувствовала, я слишком устала, хотела спать, есть и пить. Меня не причастили, так как служба давно кончилась, и даже не предупредили, что мне необходимо причаститься в ближайшие дни. Отец Александр (не забуду его имени) благословил меня, и мы ушли. Мы пошли в дом подруги, там пообедали, и я уснула, как младенец (а младенцем я и была). Проснувшись через несколько часов, я поняла и поверила, что со мной произошло что-то очень важное, такое, чего никогда не было и не будет больше в моей жизни. Я была крещеной, я стала христианкой, я не была больше потерянным существом, у меня был Отец Небесный, у меня был Ангел-Хранитель. Это было так серьезно, что я не столько радовалась, сколько переживала торжественность и значительность этого дня.

Это был 1975 год, год для нашей Церкви тяжкий – как для верующих, так и для священников. Поэтому меня крестили по подложному паспорту, и в церковной книге нет записи о моем крещении. Прости меня, Господи, так решила подруга, а я не придала тогда этому значения.

Откуда же все-таки у меня нашлась та первоначальная вера, без которой в Церковь не приходят? Милость Божия, звавшая меня к себе, проявляла себя через людей, и об одном из них здесь нельзя не сказать, ибо он поистине был моим мирским духовным отцом до того момента, когда передал меня духовному отцу-священнику. Да будет благословенно Ваше имя, Валентин Семенович Непомнящий, имя, которое я так привыкла поминать в молитвах. Вы имели терпение выслушивать мой печальный лепет много лет. Много лет я приходила к Вам как к спасителю. Известный пушкинист, Вы были верующим человеком, и Ваша вера спасла меня. Скольким я Вам обязана, знает Бог, и Бог Вас на Суде вознаградит за мою душу.

По сути дела, я всегда хотела иметь духовного руководителя, старшего друга, которого я бы слушала и ему бы все рассказывала. Вначале это была моя учительница истории, наш классный руководитель, убежденная шестидесятница, которая любила говорить о духовности и любоваться старинными храмами, но к Богу так и не пришла, и, когда я воцерковилась окончательно, наша дружба как-то сошла на нет, взаимопонимание было утрачено. Когда я училась в ГИТИСе, моим наставником был один театральный критик, необыкновенный эрудит, обладающий даром слова и ни во что, кроме искусства и красоты, не веровавший. Естественно, о вере я говорить с ним не могла. Мы встречались на балетных спектаклях, пока я туда ходила, и перестали перезваниваться, когда эта единственная ниточка, нас связывающая, оборвалась.

Не то с Непомнящим. Он никогда не звал меня к себе, но я неизменно приходила – сначала – в самых тяжелых ситуациях жизни, когда мне предстоял допрос в ГБ, когда я мучилась душой и не знала, как мне исцелиться.

Однажды, еще задолго до моего воцерковления, я пришла к нему на исповедь, – иначе нельзя было назвать мой поступок, после того, как я совершила одно безнравственное действие. Я пришла к нему каяться и сказала, что я должна рассказать ему все, иначе я никогда больше не смогу прийти к нему. Я помню наш нелегкий разговор в осенний дождливый день в подворотне. Ему я была тогда неприятна, но вызвала жалость своей растерянностью и доверчивостью. С ним у меня были первые робкие разговоры о Боге – как-то сама возникла эта тема. «С сатаной шутить нельзя», – сказал он мне тогда очень серьезно. И я поверила. И еще он сказал, что если только захотеть, то доказательства бытия Божия буквально посыпятся на меня. И произошло чудо. Эти доказательства, действительно, посыпались на меня. Я ходила по московским улицам и видела все заново, – во всем был виден Творец, Всемогущий, Многомилостивый, следящий за каждым нашим шагом. Вот тогда я и крестилась.

Только через два месяца я как-то догадалась, что мне надо пойти причаститься. Пошла без подготовки, ничего не зная и имея представление об исповеди из итальянских фильмов, где католические священники задают на исповеди вопросы, на которые надо отвечать. Я потому к исповеди не готовилась, но готова была ответить на любой вопрос священника. Но он мало о чем спросил, и уж совсем наивными мне показались его краткие наставления. После этого я долго в храм не ходила.

Потом Непомнящий сказал, что надо причаститься в Великий пост. Я не постилась, но пошла и в храме остро почувствовала свою чуждость этому миру верующих людей, с таким трепетом певших «Тело Христово примите…». Мне было неловко и досадно, что я ничего не чувствую.

Вечером этого дня, чувствуя, что совершаю грех, я пошла в Дом актера на премьеру фильма-балета «Спартак», и там я поняла, в каких двух разных мирах я оказалась. И как их совместить, когда я не хотела покидать ни тот, ни другой? Мир искусства еще держал меня крепко, и с храмом связи не налаживались. Непомнящий не настаивал, а я чувствовала, как растет в душе тяга к храму, переступить порог которого мне каждый раз было так трудно. Я не понимала служб, книг тогда достать было негде. Благодаря доброте одной подруги я купила Библию, в которую иногда заглядывала, но мало понимала. У меня был и Молитвослов (мне подарили), но я не молилась. Я не могла читать молитвы не потому, что их не понимала, а как раз потому, что понимала, что при той жизни, что я тогда вела, необходимо глубочайшее покаяние. А была горда до предела. И покаяться не могла даже перед Господом.

В этих бесплодных муках прошли годы. Я готовилась писать новую книгу, которая вначале давалась мне очень нелегко, и вот тут-то Непомнящий сказал, даже велел, пойти мне на исповедь и причастие: это много поможет мне в работе. Господи, как мне стыдно, как мне страшно признаться, что у меня была такая цель – написать свою книгу. И потому я пошла. Непомнящий велел мне пойти в будний день в ту самую церковь Илии Обыденного, где меня крестили и где я первый раз причащалась, к отцу Вячеславу. Непомнящий дал мне прочитать Чин исповеди, чтобы я знала, что говорить. Я прочла и честно выписала все грехи, которые в себе обнаружила. Вышло немало. Но я уже готова была это произнести. Я грех сознавала, хотя, думается, истинного покаяния еще не имела.

И вот я пришла к отцу Вячеславу. Это был молодой, моих лет, священник с гуманитарным образованием, пишущий и говорящий замечательные проповеди. Это был первый священник, которому я сознательно исповедовалась. Благодарение Богу – он понял мою беспомощность и неумелость, и принял мою исповедь, и отпустил грехи, и причастил. Я вышла из храма с чувством исполненного тяжелого долга, но Непомнящий сказал, что я должна ходить на причастие каждый месяц, и я не могла ослушаться. Через месяц я снова была у отца Вячеслава. На третий или четвертый раз он, видя мое полное неведение духовных вопросов, предложил взять у него духовные книги. Это был самоотверженный поступок, так как в те времена он мог за это поплатиться местом службы. И то уж было чудо, что его терпели здесь, в этом храме в центре Москвы. Правда, терпели до поры. Вскоре умер прежний настоятель отец Николай, любивший отца Вячеслава. И вслед за этим его без предупреждений выгнали с Обыденки, так что он некоторое время не имел места служения. Придя однажды в воскресенье на службу, я не обнаружила отца Вячеслава, к которому успела привязаться, привыкнуть, полюбить его, как привязываются только к священнику, которому доверяют душу. Я плакала и чувствовала себя брошенной и одинокой. Но Господь был ко мне милостив, и вскоре отец Вячеслав объявился в Серпухове под Москвой. Я узнала его домашний телефон, позвонила, и он разрешил мне приехать на службу в Серпухов. На вопрос, как там найти церковь, он коротко ответил: «Там одна».

Это было на Успение. Я встала почти ночью, чтобы к службе добраться до Серпухова. На Серпуховском вокзале никто не знал, как доехать до церкви, и я села в первый попавшийся автобус – мне сказали, что, кажется, он идет до церкви, но проехала остановку, сошла в неизвестном месте и очень долго ждала нужного автобуса. Приехала я к середине службы, но все-таки отец Вячеслав разрешил мне причаститься, и я была вдвойне счастлива еще и тем, что он предложил ехать с ним обратно в Москву. Вместе – целых два часа разговора в поезде! Надо помнить, что тогда поговорить со священником вне исповеди было не так-то просто…

Года два я ездила к отцу Вячеславу в Серпухов, а потом его перевели поближе к Москве, на станцию Тарасовскую. Много радости принесла мне Тарасовка. Я любила этот храм, эту дорогу, она не была мне тяжела, проехать по Москве несколько остановок на метро было иногда гораздо тяжелее.

Низкий Вам поклон, дорогой батюшка Вячеслав. Если и разошлись пути наши, не Вы тому виной, а дело в том, что у меня появился духовный отец.

И обязана я этим счастьем опять-таки Непомнящему. С некоторого времени он стал регулярно ездить в Псково-Печерский монастырь к некоему монаху, которого называл духовным отцом. Возвращался оттуда всегда радостный, на духовном подъеме, но никаких подробностей не рассказывал. Я в это время продолжала ходить к отцу Вячеславу раз в месяц, но дела мои духовные не шли. Молиться я так и не научилась, пребывала в болезнях и унынии, головная боль не проходила ни на один день. Я, конечно, жаловалась Непомнящему, и вот однажды он сказал, чтобы я ехала в Печоры к его духовному отцу-монаху. Монахов я вблизи никогда не видела. И с мирским-то священником едва умела разговаривать, а что сказать монаху?! «Я боюсь», – сказала я. «Как только увидите его, сразу перестанете бояться», – ответил Непомнящий. И вот в радостное послепасхальное время я покупаю билет до Пскова. С этого момента началась моя новая жизнь.

Сознаю свою немощь перед этим событием – встречей с батюшкой. Где мне, бедной, взять слова, передающие то, что произошло? Помоги, Господи. Укрепи слабое перо мое.

Я все помню. Как я ехала в поезде, какие были пассажиры в моем купе, как я вышла утром в Пскове и сразу же попала на отходящий в Печоры автобус, как я искала в Печорах дом, назначенный батюшкой для моего проживания, как хозяйка-монахиня сначала не хотела меня принимать, а потом сжалилась и обещала вечером отвести меня к батюшке – иеромонаху Иерониму. Была суббота, вечером должна была быть всенощная, монастырская всенощная, которой я никогда не видела. Не видела я и монахов, разве только издали, в Сергиевой Лавре, когда я ездила туда туристом.

Дождливый день в Печорах тянулся долго, пока, наконец, мы с хозяйкой собрались и пошли в монастырь. Вот и Святые ворота, и Матерь Божия принимает нас под Свой Покров. Я плохо помню службу до момента выхода иеромонахов на Акафист – эти черные клобуки, эти складчатые мантии, эти серьезные лица – «вот оно, воинство Христово» – было моей первой мыслью. Хозяйка указала мне отца Иеронима. Он стоял недалеко от меня, но я плохо вижу и не могла рассмотреть его лицо. Мне показалось, что у него черные горящие глаза (уже потом я заметила, что глаза батюшки меняют цвет от черного и синего до светло-голубого и прозрачного), черные волосы, черная борода.

Но как же поговорить с ним? После службы хозяйка сказала, что надо подождать – может быть, батюшка выйдет из алтаря. Встретили мы его неожиданно, на ступенях храма. Я заметила морщинки вокруг глаз и сияющую улыбку. Я спросила, можно ли мне завтра причаститься, и батюшка ответил, что если сегодня не ела скоромного, то можно.

В воскресенье нам не удалось поговорить, я видела батюшку только мельком, когда он, задыхаясь и прыгая через ступеньки, бежал за ушедшей вперед братией в трапезную. Он сказал, чтобы я приходила в понедельник после службы. Я погуляла по монастырю. В пещеры тогда пускали редко, я не знала, когда, да и никто не мог этого сказать, кроме самого наместника архимандрита Гавриила.

В понедельник после службы пришла к батюшке с мыслью, что моя программа в Печорах выполнена – я причастилась, посмотрела монастырь, купила пластинку с записями звонов Печерского монастыря, и теперь мне оставалось только поговорить и можно завтра уезжать. Не тут-то было!

Мне повезло – мы говорили с батюшкой наедине, в маленькой комнате, где обычно записывали на вечное поминовение. Я сказала несколько невнятных слов о своей трудной духовной жизни. Батюшка чего-то ждал, смотрел на меня, потом просто сказал: «Надо молиться». Этот совет меня разочаровал – молиться советовали все, а вот как это делать, если душа не молится? Во мне что-то вздрогнуло, слезы полились градом, и я начала говорить подробно о всех своих несчастьях, упомянув и о постоянном безденежье, и о ссорах с неверующей мамой, и обо всем.

Батюшка выслушал и стал, не спеша, отвечать. О, много бы я дала сейчас, чтобы вспомнить, что он говорил мне тогда, но Господь покрыл этот разговор туманом далекого воспоминания, и я не могу об этом ничего сказать. Знаю только, что благодать его молитвы пролилась на меня обильно и омыла мою окаменевшую душу, и растопила лед в сердце.

Разговор кончился. «Подожди меня здесь», – сказал батюшка и ушел куда-то на пять минут, потом вынес мне запечатанный конверт – «потом посмотришь», и велел мне остаться в Печорах еще на несколько дней. А я уж вроде все видела. Но он сказал – и я послушалась молча. Батюшка велел мне еще раз причаститься перед отъездом и тогда прийти к нему. Он благословил прочитать житие Евстафия Плакиды, читать каждый день Акафист Божией Матери, а в Москве причащаться каждое воскресенье. Все это я записала и не думала спорить. Я уже была иная. Чудо возрождения души произошло, пока он со мной говорил.

Я вышла во двор, потом на улицу и открыла данный мне конверт. Я думала, что там какая-нибудь молитва. Открыла – и была потрясена – там вместе с Казанской иконой Божией Матери лежали пятьдесят рублей. Этот бедный монах мне подал. Мне никто и никогда не давал денег просто так, в подарок, просто потому, что я упомянула о денежных затруднениях. Слезы хлынули градом. Я ходила по городу, я не хотела идти домой и плакала, плакала. Что это за человек? Почему он принял во мне такое участие? Как он догадался, что Казанская – это «моя» икона – меня крестили на Казанскую, а когда я однажды хотела купить какую-нибудь икону, я, не зная, что это Она, выбрала опять-таки Казанскую. Ох, батюшка, родненький ты мой, за одно это моя душа уже принадлежала тебе. Слезы омыли мою душу и открыли мне глаза, и в следующие дни я поняла, что я люблю этот монастырь, люблю эти службы, эти храмы, что они – мои, часть моей жизни, моей души, и самая важная ее часть.

В этот день был праздник Преполовения Пятидесятницы, традиционное водоосвящение проходило во дворе монастыря, рядом с колодцем, до которого шел крестный ход, его красотами я наслаждалась как-то по-новому, не так, как, например, в театре или на концерте. Я впитывала в себя эти новые ощущения и любила навеки это место, такое щедрое для меня и такое ласковое. Вечером в храме батюшка читал канон на утрене (его тогда часто ставили читать, у него был сильный, звонкий голос, который со временем словно треснул, и появилась хрипотца). Я подходила к самому клиросу и вглядывалась в его лицо – что ты за человек? Что ты за чудо такое? Он уже был самым любимым человеком на свете, духовная любовь коснулась души моей, он был уже самым близким, я все ему могла рассказать.