Позывной «Родник»

Суровый Олег

Позывной "Родник"

Глава 1: Тишина на 436-й день.

День начинался не со света, а со звука. Вернее, с его отсутствия. Это отсутствие было первой мыслью, которая прорезала сонное забытье – тяжелое, густое, как мазут. Тишина. Не та, что между словами, а фундаментальная, материальная. Тишина, которая, казалось, вытеснила из мира даже воздух, оставив лишь вакуум, давящий на барабанные перепонки.

Алексей открыл глаза. Потолок, знакомые каждому утру трещины в форме антарктиды. Он не вставал сразу, а лежал, слушая. Сердце стучало глухо, будто запертое в соседней комнате. За окном – ни чириканья воробьев, ни гудка автомобиля, ни гулкого эха шагов во дворе. Собаки перестали выть недели три назад. Исчезли или умерли. Или просто сдались.

Он поднялся, и старый диван скрипнул, будто вскрикнув от неожиданности. Ритуал. Ритуал – последняя крепость рассудка. Сначала – к окну. Пятно собственного дыхания на холодном стекле. Внизу – та же картина. Проспект, застывший в немом крике. Автомобили, брошенные так, словно их покинули на ходу. «Волга» посреди перекрестка с открытой дверцей. Трава, пробившая асфальт у остановки «Площадь Революции» (ирония, о которой теперь некому было подумать). На фонарном столбе болтался клочьями обрывок агитплаката, некогда ярко-красного, теперь грязно-розового: «…И ЛЕН…».

Он отвернулся. Следующий пункт ритуала – проверка запасов. Кладовая в бывшей детской. Полки, аккуратно заставленные банками: говядина тушеная, каша гречневая с говядиной, зелёный горошек, сгущенное молоко. Консервы – его хлеб, его валюта, его бессрочный паёк в бессрочной ссылке. Он достал одну банку, проверил дату. 1989 год. Ещё жива. Запасов хватит надолго. В этом и был весь ужас.

Завтрак – холодная каша прямо из банки. Он ел медленно, механически, глядя в пустоту кухни. На стене – плакат с клубникой и надписью «Дары нашей Родины». Родина. Это слово теперь значило только это: пять этажей его подъезда, три квартала, которые он обходил за час, и бесконечное, безгласое пространство за ними.

Главный ритуал – радиовахта.

Он устроил свой пост в гостиной, у окна. Тут стоял его «Урал» – тяжёлый, угловатый, пахнущий озоном, пылью и старым радиотехническим счастьем. Аппарат его жизни. Его проклятия. Его единственная нить, протянутая в никуда.

Он включил питание. Лампы замигали, затем загорелись ровным оранжевым светом, наполнив комнату призрачным теплом. Этот свет был единственным в городе после наступления темноты. Алексей наушники. И начал.

Ручка настройки плавно вращалась под его пальцами. Эфир был не просто пуст. Он был болен. Шипение, свист, внезапные выбросы статики, похожие на крики. Иногда – обрывки того, что было: три аккорда, скрип тормозов поезда; смех ребенка, обрывающийся на пол-тоне; голос диктора, вещающего о перевыполнении плана по молоку. Фантомные боли мира.

Сегодня было как всегда. 436-й день одиночества. Он уже не верил. Вера кончилась где-то на сотый день. Осталась лишь привычка. Механическое движение руки. Сканирование частот было его молитвой атеиста – обращением в пустоту, в которой ты уже точно знаешь, что никого нет.

Он перешёл на УКВ, поймал гулкую, многоголосую какофонию – эхо множества когда-то работавших телеканалов, слившееся в один белый шум. Похоже на шум моря в раковине. Только это было море из призраков.

Отчаяние, тупое и знакомое, подкатило к горлу. Он откинулся на стуле, закрыл глаза. Зачем? Зачем он это делает? Чтобы снова и снова подтверждать свою единственность во вселенной? Чтобы слышать, как тишина в динамике издевается над его надеждой?

Именно в этот момент, когда его пальцы уже потянулись к выключателю, это и случилось.

На частоте 1.42 МГц – частоте вешания гражданской обороны, которая молчала все эти 436 дней – шипение вдруг свернулось. Не исчезло, а сложилось, как ткань, образовав туннель ясности в хаосе. Алексей замер, не веря ушам. Это мог быть сбой, наводка, галлюцинация, наконец.

Но потом он услышал.

Не сразу слова. Сначала – ритм. Ритм человеческого дыхания, усиленный микрофоном. Вдох, выдох и голос.

Мужской. Низкий. Невероятно усталый и поникший. Искаженный дистанцией и помехами, но настоящий.

«…всем… вызывает Родник-1… проверка связи…»

Слова шли медленно, с трудом, будто говорящий поднимал гири.

«…есть кто живой?…»

Пауза. В паузе – только слабое потрескивание, биение сердца эфира.

Алексей не дышал. Весь мир сжался до размеха наушников, до этого хриплого шёпота из небытия. Кто живой. Три слова, которые взорвали реальность.

И потом… музыка. Вернее, её призрак. Детский голос, невероятно чистый и жуткий в этой могильной тишине его комнаты, пропел несколько нот:

«Солнечный шар! Небо везде!»

И – обрыв. Резкий, как удар ножом. Шипение вернулось, ядовитое, победное, заполнив собой всё пространство.

Алексей рванул с себя наушники. Они с глухим стуком упали на стол. В комнате стояла та же тишина, что и минуту назад. Но теперь она была другой. Она была осквернена. В неё вторглись. Она больше не была абсолютной.

Он схватился за сердце. Оно билось бешено, дико, стуча в рёбра, как птица в клетке. Голова кружилась. Родник-1. Кто живой. Солнечный шар.

Он засмеялся. Короткий, истеричный звук, разорвавший тишину комнаты. Потом смех перешел в рыдающий всхлип. Он уткнулся лицом в ладони. Пятнадцать месяцев одиночества. Пятнадцать месяцев молчания. И вот – голос. Один-единственный, хриплый, отчаянный голос в бесконечной пустоте.

Он поднял голову, вытер лицо рукавом халата. Нет. Не может быть. Он сходит с ума. Одиночество, наконец, добралось до рассудка и породило эту чудовищную, прекрасную галлюцинацию.

С почти религиозным трепетом он снова надел наушники. Руки дрожали так, что он с трудом поймал частоту. Только шипение. Он стал крутить ручку, быстрее, отчаяннее. Ничего. Только призраки. Голос исчез. Как будто его и не было.

Но он был. Алексей знал это всем нутром, всеми своими израненными нервами. Это не был сон. Это был сигнал.

Он бросился к стеллажу, к старому катушечному магнитофону «Яуза-10» – своему второму алтарю. Провода, дрожащие пальцы, кнопки. Он поставил чистую катушку, подключил выход приёмника. Он должен был поймать это. Запечатлеть. Доказать самому себе, что не сошёл с ума.

Он снова запустил сканирование, включив запись. Минуты тянулись в мучительном напряжении. Ничего. Только шум. Отчаяние снова накатывало. И тогда он вспомнил. Он не просто слушал – он записывал всё, что шло с выхода приёмника, последние десять минут. Включая момент, когда он отвлёкся…

Он перемотал ленту назад, нажал «воспроизведение». Сначала – обычное шипение его бесконечного сканирования. Потом – его собственное движение, скрип стула, когда он откинулся. Пауза. И… да. Там. Сначала – изменение тона шума. Потом… Он прибавил громкость до максимума.

«…всем… вызывает Родник-1… проверка связи… есть кто живой?… Солнечный шар! Небо везде!»

Голос был тише, приглушенный слоем шума, но он был. Магнитная лента не лжёт. Это не галлюцинация. Это факт.

Алексей выключил всё. Внезапно наступившая тишина оглушила его. Он подошёл к балкону, распахнул дверь. Ледяной воздух ноября хлынул внутрь, заставляя его вздрогнуть. Он высунулся, вглядываясь в сумеречный пейзаж своего царства-тюрьмы.

Город лежал под низким, свинцовым небом. В разбитых окнах напротив уже темнело. Где-то вдали, на заводской трубе, одиноко трепыхался клочок чего-то красного. Он смотрел на эту безжизненную громаду бетона и кирпича, в которой замерли миллионы жизней, и вдруг понял: он больше не её страж. Не последний житель.

Он – получатель.

Кто-то там есть. Кто-то, кто дышит, говорит, включает передатчик. Кто-то, кто борется с той же тишиной. «Родник-1».

Слова сами вырвались у него из груди, тихие, сорванные:

«Я здесь… Я живой…»

Ветер подхватил его шёпот, унёс через балкон, растворил в опустевших улицах. Ответа не было. Но теперь в этой тишине жила возможность.

Он вернулся в комнату, к столу. Взял в руки банку с холодной кашей. Вкус был всё тот же – безвкусная паста. Но мир уже не был прежним. В нём появилась координата. Появился вектор. Появилась цель.

Алексей посмотрел на карту области, висевшую на стене, рядом с портретом дочери. Его взгляд пополз на северо-восток, туда, где за пределами города начинались леса, болота и условные знаки секретности на старой военной карте.

«Родник-1, – сказал он уже твёрдо, глядя в северное окно, где сгущались самые тёмные тучи. – Держись. Я иду».

И впервые за 436 дней следующий день имел смысл.

Глава 2: Хлеб пустоты.

Решение пришло не как озарение, а как неизбежность – тяжелая, холодная, как гиря на сердце. Идти. Слово эхом гуляло по опустевшим комнатам, сталкиваясь с призраками прошлой жизни. Идти? Туда? Сквозь эту мертвую тишину на сотни километров? Это было самоубийство. Это была единственная разумная мысль за последние пятнадцать месяцев.

Первые сутки после сигнала Алексей провел в лихорадочном ступоре. Он включал и выключал запись, припадая к динамику, как к роднику в пустыне, выискивая в искаженном голосе скрытые смыслы, признаки лжи, следы безумия. «Родник-1» это название отдавало советской утилитарностью и тайной. Родник – источник. Источник чего? Воды? Сигнала? Надежды? Или это просто позывной, случайный набор букв и цифр?

На вторые сутки он начал готовиться. Разум, дремавший все эти месяцы в коконе рутины, проснулся и заработал с ледяной, безжалостной эффективностью.

Часть первая: Инвентаризация ада.

Он начал со склада – бывшей детской Кати. Комната сохраняла следы девочки: блеклые наклейки пони на шкафу, пыльный букварь на полке. Теперь здесь царил порядок апокалипсиса. Алексей вывалил содержимое двух ящиков на одеяло с героями мультфильмов.

Консервы. Царство жести и сгущенки. Он сортировал их с бухгалтерской педантичностью, отбраковывая вздувшиеся банки.

Главный калибр: Говядина тушёная 23 банки, каша с мясом 17 щтук.

Баланс: Зелёный горошек, кукуруза, болгарский лечо.

Валюта и антидепрессант: Сгущённое молоко 11 банок. Это был его «золотой запас». Иногда, в особенно черные дни, он позволял себе ложку – приторно-сладкий взрыв в мире, лишенном всех вкусов.

Неприкосновенный запас: три банки шпрот в томате. На самый крайний случай.

Он взвесил банку. 400 грамм. На день нужно минимум две. Плюс энергия для перехода. Он прикинул в уме: тридцать банок мяса – это пятнадцать дней полноценного пайка. Двадцать банок овощей – еще десять. Сгущенка – на обмен, если вдруг… Он оборвал мысль. С кем меняться? С призраками?

Следующий пункт – вода. В квартире она давно не текла. Он растопил на балконе снег, пропустил через три слоя фильтра из марли и угля, прокипятил на походной горелке. Получилось шесть литров мутной, но питьевой жидкости. Залил в пустые бутылки из-под лимонада. Бутылки заняли половину старого школьного рюкзака Кати, ярко-розового, с единорогом. Контраст между единорогом и содержимым – тушёнка, вода, аптечка – был настолько абсурден, что Алексей фыркнул. Звук вышел сиплым, непривычным.

Аптечка. Пластмассовая коробка из поликлиники. Бинты, йод (почти пустой), вата, анальгин, левомицетин, активированный уголь. Ценнейшим предметом были две пачки антибиотиков широкого спектра, найденные в разгромленной аптеке в первый месяц. Он не был уверен, действуют ли они еще. Не было срока годности. Как и у всего в этом мире.

Одежда. Он выбрал самое теплое и прочное: ватные штаны, плотный свитер, сверху – куртка из кожи и брезента, доставшаяся от отца. Шапка-ушанка, мех которой давно вылез, но форма держалась. Две пары шерстяных носков. Валенки для снега и крепкие, разношенные ботинки для пути.

Оружие. Здесь был провал. В доме не было ничего, кроме кухонного ножа и монтировки, которую он использовал для вскрытия запертых дверей. Он взял и то, и другое. Монтировка висела тяжелым, неудобным грузом сбоку рюкзака, но ее холодный вес успокаивал.

И главное. Связь. «Урал» был слишком тяжел. Алексей с болью в сердце отключил его, отсоединил лампы, аккуратно завернул в тряпки и спрятал в шкаф – на случай возвращения. Вместо него он взял компактный транзисторный приёмник «ВЭФ-Сигнал» и военный, похожий на кирпич, «Родина-М» с ручным подзаводом. И, конечно, «Яузу» с драгоценной катушкой. Он сделал еще три копии на другие бобины, спрятав оригинал под половицу. Если с ним что-то случится, свидетельство должно уцелеть.

Карта. На столе он разложил большую карту области масштаба 1:200 000. Его город – жирный узел дорог. К северо-востоку – леса, пунктиры просёлочных дорог, синие прожилки рек. И там, в двухстах километрах, в квадрате, отмеченном жёлтым, – группа условных значков: несколько точек, соединённых линией с надписью «Н-32». Рядом рукописная пометка синими чернилами: «Объект «Водопад». Закрыто».

Это и был «Родник»? «Водопад»? Совпадение? Алексей не верил в совпадения. Он обвел квадрат жирным карандашом. От его города к нему вела тонкая нить асфальта – дорога местного значения, уходящая в лесной массив. Примерно 180 километров по прямой. По дороге, с учётом обходов, разрушений и… всего прочего – все двести, если не больше.

Он посчитал в уме. При хорошем темпе – тридцать километров в день. Неделя пути. Но «хороший темп» в этом мире был понятием из другой вселенной. Он дал себе две. Две недели в пустоте.

Часть вторая: Прощание с мирами

На третий день он совершил последний обход своих владений – не для запасов, а для прощания.

Сначала он поднялся на крышу девятиэтажки. Ветер здесь был сильнее, рвал полы куртки. Город лежал под ним, как макет в музее катастроф. Серые коробки домов, тёмные глазницы окон, застывшие в последнем моменте движения машины. На центральной площади одиноко торчал каркас новогодней ёлки, которую так и не успели убрать. Флаги на здании горисполкома истлели до лент, которые бились о древко, как пленные души.

Отсюда, с высоты, пустота была особенно величественна и безнадежна. Она не была хаосом. Она была порядком – порядком небытия. И где-то там, за линией леса на горизонте, в этой безмолвной вселенной, горела одна крошечная точка. Его точка.

Потом он спустился вниз, во двор. Зашел в свой подъезд. На стене у лифта висел стенд «Наши лучшие люди». Фотографии ударников труда поблекли, они были выжжены солнцем в белые пятна. Он прошел мимо, поднялся на свой этаж. Постоял перед дверью соседей, семьи Ивановых. За дверью – тишина. Он так и не решился войти туда после Исчезновения. Боялся увидеть… что? Накрытый стол? Разбросанные игрушки? Пустоту? Нет, пустоту он видел каждый день. Он боялся увидеть обыденность, застывшую, как в янтаре.

Он вернулся в свою квартиру. Последний вечер. Он позволил себе расточительство – открыл банку шпрот, разогрел на горелке. Запах копченостей и томата заполнил кухню, вызвав слюну и острую, режущую тоску по обычной жизни. Он ел медленно, смакуя каждый кусочек, запивая теплой водой.

Потом сел к столу и взял блокнот. Он должен был оставить записку. На случай, если… если кто-то когда-нибудь войдет сюда. Он писал карандашом, стараясь выводить буквы четко.

«Кто бы ты ни был. Меня зовут Алексей. Я ухожу на северо-восток, на объект «Водопад» (или «Родник»). Там, возможно, есть люди. Если ты нашел это – проверь частоту 1.42 МГЦ. Иди на сигнал. В кладовке еды хватит на годы. Бери. Выживай. И если можешь… скажи им, что я шёл»

Он положил записку под стекло на кухонном столе, придавил пустой банкой из-под шпрот. Символично. Его последний ужин в квартире стал памятником самому себе.

Ночь он провел почти без сна. Лежал и смотрел в потолок, слушая, как ветер воет в вентиляции старую, бесконечную песню. В голове проносились обрывки: голос диктора из приёмника, смех Кати, скрип двери подъезда в тот последний день, когда он вернулся с работы и обнаружил, что мир опустел. Не сразу. Сначала он думал, что это какая-то странная забастовка, сон. Потом – тихий ужас, нараставший с каждым пустым окном, каждой брошенной машиной.

Перед рассветом он встал, собрался. Надел всё самое теплое. Ботинки. Рюкзак весом, наверное, килограммов двадцать пять лег на плечи, заставив крякнуть. Он поправил лямки, взял в одну руку монтировку, в другую – приёмник «Родина». На прощанье оглядел свою квартиру – капсулу, в которой он провел 436 дней, медленно превращаясь в призрака.

«Прощай, – хрипло сказал он пустоте. – Спасибо за убежище».

Он вышел на площадку, закрыл дверь. Не стал запирать. Пусть будет открыто для того, кто придет. Или для того, что придет.

Спуск по лестнице в полутьме. Шаги гулко отдавались в бетонной шахте. На первом этаже он остановился перед почтовыми ящиками. В своем ящике что-то белело. Он открыл его. Это была открытка, пожелтевшая, с видом Сочи. На обороте – детскими каракулями: «Папе на работу. Скучаем. Целуем. Катя и мама».

Он не помнил, чтобы видел ее раньше. Возможно, она пришла в последний день и так и пролежала здесь все это время. Он взял открытку, аккуратно сложил, сунул во внутренний карман куртки, к сердцу. Теперь у него было не только голос в эфире. У него была материальная причина идти.

Он толкнул тяжелую дверь подъезда. Утренний воздух ударил в лицо – холодный, сырой, пахнущий гниющими листьями и далекой гарью. Небо на востоке только начинало светлеть, окрашиваясь в грязно-сиреневый цвет.

Алексей сделал первый шаг со своего крыльца на покрытую инеем траву. Потом второй. Третий. Он не оглядывался. Он шел вперед, к проспекту, который уводил на окраину, к той самой дороге, что вела на северо-восток.

Его фигура – сгорбленная под рюкзаком, с монтировкой в руке – казалась крошечной и нелепой на фоне громады спящих, мертвых домов. Но он шёл. Против ветра. Против тишины. Против безнадежной логики этого мира.

Он исчез в утренних сумерках, растворившись в серой полосе асфальта, как последняя буква в стирающейся надписи. Город, молча проводил его взглядом тысяч пустых окон.

Путь начался. Двести километров до надежды. Двести километров до сумасшествия. Двести километров до ответа.

Или до конца.

Глава 3: Дорога из пепла.

Первые пять километров были делом привычки. Алексей шел по знакомой улице, мимо гастронома «Океан» с выбитыми витринами, мимо Дворца пионеров, где на колоннах всё ещё висели потрепанные гирлянды последнего сбора макулатуры. Это была его территория, его охотничьи угодья. Он знал каждую трещину в асфальте, каждый скрипучий знак. Пустота здесь была домашней, обжитой его страхом.

Но вот последняя пятиэтажка, последний покосившийся гаражный кооператив – и город кончался. Асфальт сужался, переходя в дорогу местного значения, уходящую в стену хмурого, преимущественно хвойного леса. Стоял указатель, стрелка: «п. Лесной – 15 км». Краска облупилась, буквы съела ржавчина.

Алексей остановился на этой границе. За спиной – царство бетона и призраков. Впереди – царство леса и неизвестности. Ветер здесь был другим – не городским сквозняком, а полновластным хозяином, гулявшим меж стволов, шуршавшим прошлогодней листвой. Он нес запахи: сырой земли, гниющих грибов, чего-то дикого и мшистого.

Он обернулся. Город в утренней дымке казался игрушечным, нереальным. Его окна отражали блеклое небо, словно слепые глаза. Прощай, – подумал он без особой грусти. Там нечего было больше терять.

Он шагнул в лес. Асфальт под ногами быстро испортился, покрылся трещинами, порос травой и молодыми берёзками, пробившимися сквозь твердь. Через километр дорогу пересек первый поваленный ствол – огромная, серая от гнили сосна. Алексей перелез через неё, ощутив неприятную слабость в ногах под тяжестью рюкзака.

Тишина леса была иной. Она не давила, а обволакивала. Она была населена: шорох мыши в валежнике, стук дятла где-то вдалеке, шелест веток. Звуки были природные, беззлобные. Но его городской, израненный тишиной слух выискивал в них угрозу. Каждый треск сучка заставлял вздрагивать, оборачиваться, вжимать голову в плечи.

Через три часа он вышел к покинутой деревне – несколько домиков по сторонам дороги, почта, клуб с обвалившейся крышей. Название на табличке утрачено. Он решил не заходить в дома. Опыт подсказывал: внутри может быть что угодно – от скелета до худшего. Он присел на крыльце магазина, скинул рюкзак. Плечи горели огнем. Он достал бутылку, сделал два глотка тепловатой воды, вскрыл банку горошка. Ел холодным, прямо из банки, ложкой. Горох был сладковатым, крахмалистым. Пища топлива.

И тут он услышал. Не звук. Отсутствие звука. Дятел замолчал. Ветер стих. В наступившей тишине было что-то натянутое, ожидающее.

Алексей медленно поднял голову. Дорога перед ним была пуста. Лес стоял стеной. Но из-за угла дальнего дома, того, что с голубыми ставнями, показалась тень.

Не тень от облака. Не силуэт. Это было пятно более густого мрака, бесформенное, колышущееся, будто смотанное из черного дыма. Оно не имело четких границ, расплывалось по краям. И оно двигалось. Не шло – плыло по земле, медленно, но неотвратимо, прямо к нему.

Холодный пот выступил на спине. Он знал про «Тени». Догадывался. Читал в своем дневнике смотрителя посёлка «Светлый». Но видеть – это другое. Это было нарушение всех законов реальности. У него сжалось горло. Он не мог пошевелиться, завороженный этой безглазой, беззвучной пустотой в форме.

Тень остановилась в десяти метрах. Казалось, она его рассматривала. Потом из её глубины, будто из глубокого колодца, донесся звук. Не голос. Эхо голоса. Обрывки слов, наложенные друг на друга, искаженные до нечленораздельности: «…мамочка… ссс… отчет… ссс… хлеба… очередь… ссс…».

Звук был леденящим, лишенным всего человеческого, кроме самой своей сути – когда-то произнесенного слова. Алексей вскочил, рюкзак тяжело ударил его по спине. Он отступил на шаг. Тень тут же сделала шаг навстречу. Она пахла – озоном, статикой, холодным камнем.

Инстинкт кричал: бежать! Но куда? В лес? В дом? Он сжал в руке монтировку. Железо было ледяным. Они не материальны, – пронеслось в голове. Они – эхо. Отражение в разбитом зеркале.

И тогда он вспомнил. Вспомнил, как в первые дни, в панике, включал на полную мощность все радиоприёмники в квартире, пытаясь заглушить тишину. И как иногда, в наложении множества голосов, возникали такие же призрачные, смысловые обрывки.

Он не побежал. Он, преодолевая дрожь в коленях, медленно поднял руку с монтировкой. Не для удара. Он ткнул железным концом в землю между собой и Тенью и провел грубую, глубокую черту.

Тень замерла. Казалось, она склонилась, «рассматривая» черту. Эхо-голос стихло. Пятно черноты заколебалось, стало менее плотным. И через несколько секунд, медленно, будто нехотя, оно стало отступать. Не развернулось – просто попятилось тем же путем, растворяясь в тени дома, из которой появилось. Через мгновение его не стало. Дятел снова застучал. Ветер шевельнул верхушки сосен.

Алексей стоял, опираясь на монтировку, дыша прерывисто и громко. Сердце колотилось как бешеное. Он только что столкнулся с призраком этого мира. И он… он отступил. Не от железа. От черты. От границы, проведенной человеком.

Он посмотрел на свою черту на пыльной дороге. Простая царапина в земле. Но для Тени она стала стеной. Им нужен порядок, – промелькнула догадка. Они – хаос, но хаос, стремящийся к форме. К границам. К словам, которые когда-то что-то значили.

Он больше не отдыхал. Схватив рюкзак, он почти бегом покинул деревню, не оглядываясь. Адреналин гнал его вперед еще часа два. К полудню силы оставили его. Он свернул с дороги в лес, нашел относительно сухое место под огромной елью, свалил рюкзак и рухнул рядом. Сделал шалаш, развел долгоиграющий костер.

Сон настиг его мгновенно, тяжелый, кошмарный. Ему снился город, но не его, а какой-то другой, из кривых зеркал. В нем двигались Тени, и они все говорили голосами его дочери, жены, его собственным голосом, но слова были перепутаны, бессмысленны. А он бежал по бесконечным коридорам, и на стенах были нарисованы те же черты, что он провел на дороге, и Тени не могли пересечь их, но смотрели на него пустыми лицами из тьмы.

Он проснулся от холода, костер догорал. Сумерки сгущались быстро. Лес превращался в море теней – уже обычных, природных. Но теперь он знал, что среди них могут быть другие.

Он оживил костерок, рискуя, но холод и необходимость в горячем перевесили. Вскипятил воду, засыпал из пакетика сублимированной картошки (редкая находка в туристическом магазине). Горячая похлебка с кусочками тушёнки вернула его к жизни, к реальности тела: ноющие мышцы, натертые лямками плечи, мозоли на ногах.

Он включил «ВЭФ». Эфир, как всегда, болел. Но сегодня он слушал его иначе. Он пытался услышать не голос, а… структуру. Порядок в хаосе. И он начал его улавливать. За шипением скрывался ритм – как будто чей-то пульс. За писками – обрывки мелодий, всегда обрывающиеся на одной ноте. Это было не случайно. Это было следствие. Эхо того самого «канала», о котором говорил учёный в его будущей находке. Мир не просто молчал. Он – звенел. Как стеклянный колокол после удара.