Лжец на троне 6. Война

Да, напрямую быстро окупить строительство музея будет сложно. Однако, газеты читают и в других городах, даже заграницей. И, того и гляди, в Москву приедут в том числе, чтобы посмотреть самое грандиозное здание нерелигиозного предназначения, построенное молодым и творчески наглым архитектором Джованни Батиста, а также узреть то, что выставляется в музее.

А выставлять было что. Русские посольства в Европе постоянно работали над тем, чтобы скупать культурное европейское наследие. При этом была и Восточная палата с египетскими экспонатами, китайскими, арабскими. Также радовала глаз Греческая палата с античными мотивами. Ну, и в завершении большие галереи с живописью. Картины Джотто, Рафаэля и Франческо Боттичини, Тициана, Рубенса, доставшиеся после целой специальной операции «Джоконда» – то, далеко не многое, что выставлялось в палатах музея.

Что касается Питера Пауля Рубенса, так я его всё-таки уговорил в 1613 году приехать в Россию. Одарил всем, чем только можно, дал один из новых кирпичных особняков, которые строились в Москве для таких вот гостей. Но… он сбежал через два года. Можно было остановить, но я не стал. Что стало виной, причиной побега мастера, можно только гадать. Дом не угодил? Ну, да, у него в Антверпене был особняк не хуже. Но, как я думаю, он не выдержал конкуренции.

Мало того, что Караваджев выдавал в год по три, а то и четыре картины, так у него появились и свои ученики с приличными работами. И самым талантливым, может, и гениальным стал… Фамилия такая у парня, что я думаю о шутке Бога. Наш подрастающий гений – Иван Криворук, он стал главным последователем Михаила Караваджева. И руки Криворука были такими, что главный русский художник даже хотел усыновить Ивана, не будь у того живых родителей.

Но Рубенс до своего бегства всё же успел написать в Москве несколько картин. Главное полотно – «Московская Мадонна», ныне работа выставлена, как «Московская Богородица». Ох, и споров же было на Вселенском Соборе, но я настоял, и картину всё-таки освятили.

Так, что там про Лувры говорили? Нынче в России самая большая коллекция художественных ценностей. И вот всё это мы с Ксенией и сыном Ванькой собирались смотреть прямо сейчас.

– Ты будешь со мной говорить? – в очередной раз спросил я жену.

– О чём? Расскажешь, как там под подолом к стерьви Лукерьи? Бога благодари, что я грех на душу не взяла и не убила курву, – прошипела моя ненаглядная.

– Матушка… – возразил Ваня.

– Указывать мне желаешь? – вызверилась Ксения на сына.

– А ну, охолони! – жёстко сказал я. – Ты с наследником Российского престола говоришь.

– С сыном я говорю, – не унималась Ксения.

И как русские императоры изменяли налево и направо? Здесь разок оступился, захотелось, так сказать, перчинки. Да и Лукерья, ведьма, больно уж хороша. Так Ксения месяц нервы треплет. Но люблю-то всё равно жену. Даже не стал продолжать озорничать с женой Караваджева. А ведь мог. Император я или так, самозванец какой!

– Да покаялся я уже, и грех тот отмолил, епитимью отбыл. Знаешь, сколько патриарх положил епитимьи, кроме молитв? Сто тысяч рублей, – говорил я.

– Дорогой нынче блуд выходит, – сказала Ксения, не сдержалась и рассмеялась.

Улыбнулся и я, хотя те сто тысяч – это единственное, о чём жалею во всей случившейся истории. Даже этот демарш жены не беспокоит, напротив, нравится. Ведь самое страшное – это безразличие. Вот если бы Ксюша просто не отреагировала на мой загул с Лукерьей, это было бы обидным. А так… Не безразличен, беспокоится. И узнать о таком на одиннадцатом году совместной жизни очень важно и приятно, особенно мужчине, который во всю входит в возраст, когда и бесы в рёбрах копошатся, и седины окрашивают коротко подстриженные волосы.

Мы проезжали улицы Москвы, которая разрастается неимоверными темпами. При этом мне сообщают, что нет повального бегства в столицу, и другие города пополняются людишками. И это не только православные славяне. Встретить в Москве европейца с их страусовыми перьями или чубатого малоросса, как и чернявого перса в красочном халате проще простого. И не только в столице. В Нижнем Новгороде, как некоторые шутят, так и вовсе пора вводить персидский язык официальным, настолько много там торговцев. Иран как-никак нынче с небольшим отрывом, но стал главным торговым партнёром Российской империи.

– А ну, Ванька, читай! – повелел я сыну.

– Персидския ковры, лучшия, – прочитал рекламную вывеску сын. – Батюшка, я по-гречески читаю, да на латыни, на немецким и ангельским языках уже говариваю, а ты прочитать просишь, будто только грамоту выучил.

– Не кичись своими знаниями, а гордись своими делами, – сказал я на латыни, а после уже на русском спросил. – Ты вот прочитал и что скажешь?

Иван Дмитриевич чуть завис, размышляя.

– То, что у некоего купца Трофима Брошки есть на торг ковры персидские, – недоуменно отвечал сын. – Как написано, так и понял.

– Э, не, сын! Видеть нужно более того, что написано, – сказал я поучительно. – Вот я вижу то, что, раз пишет купец в своей хвале [такое название рекламы прижилось в России], что у него лучшие, значит есть и иные, кто продаёт. Получается, что соперничают торговцы, и цена на ковры может упасть. Ушлый торговец сыграет на сим и придержит свой товар. Читай дале, сын!

– Хлеба маковые и пряные на улице Неглинной, – прочитал очередную настенную хвалу сын.

– Ну, что скажешь? – спросил я.

– То, что простые хлеба уже не покупают, и нужно их пряностями сдобрить, – отвечал Ваня.

– Вот, молодец! Можно и так поразмыслить. А это значит, что в Москве хлеба вдоволь, народ сытый. Тут и не нужно спрашивать приказных бояр, как обстоят дела. Вот такая хвала многое скажет, – научал я наследника.

На самом деле, он очень умный мальчик, но я боялся иного, что учителя слишком затюкают науками моего наследника. А мыслить правитель должен намного шире, чем могут написать в книгах. Здесь кругозор в большом масштабе нужен, нестандартные решения, хитрость и умение видеть то, что иным не под силу. Только так, по моему мнению, и можно полностью оправдать самодержавие, как систему наследственной и абсолютной власти, когда наследник более, чем кто-то иной, подготовлен к правлению.

Везде, где мы проезжали, слышались крики радости, что сильно подкупало. И я знал, что это не нанятые актёры, что народ действительно приветствует своего государя с положительными эмоциями. Жить стало сытнее, жить стало веселее!

А мы и не даём забыть о том, что ещё не так давно был голод, и ныне много людей, которые помнят те времена. Сегодня, когда хлеба вдоволь, когда малоросские, слабожанские, волжские земли дают стабильные урожаи, и даже казаки, пусть и не сами, а сажая крестьян на аренду, разрабатывают свои земли, мы живём сыто. Мяса хватает, картошки всегда немало, да и репу сажаем. Урожайность повысили, семенной фонд исследуем.

– Плуги тульския и голандския, недорого, – прочитал очередную надпись сын. – Батюшка, неужто на Руси уже столь много плугов, что нужно хвалы писать?

– Нет, сын, но плугами нынче пашут в сто крат больше земли, чем десять лет тому назад. Дорогие они, а к доброму плугу и добрый конь нужен. Вот и продаются плохо. Так что, сие исправлять ещё нужно, может так статься, что и двадцать лет и… тебе, – сказал я и словил испуганный взгляд жены.

– Не смей помирать! – жёстко сказала супруга.

– На всё воля Бога, – словно заправский фаталист, ответил я. – Или ты тосковать станешь, что не на кого ругаться?

Ксения посмотрела на меня, на Ваню, что-то там себе надумала и выдала результат размышлений:

– Я по святым монастырям отправлюсь, за ваши жизни и здоровье молиться стану, – сказала жена.

Хотел пошутить, чтобы Ксения очень тщательно молилась за моё здоровье, а то с относительно молодой Лукерьей оно ой как нужно, но хорошо, что сдержался. Говорила-то жена серьёзно. Для неё молитва и церковь стали ещё более важными, благо, что не страдает тем, что осуждает меня, как безбожника. Ибо некоторые устои приходится ломать, пусть и не так жёстко и бескомпромиссно, как это делал Пётр.

А вера Ксении укрепилась ещё и потому, что никто из наших детей не умер. Четыре ребёнка и все живы – это Божья благодать даже по нынешним меркам, когда с медициной хоть немного наладили, и школа повитух каждый год выпускает по пятьдесят акушерок.

Две дочки у меня, старшей, Марии, так уже пятнадцать лет. Ей активно присматриваем жениха из стран заморских. После родили Ваню, наследника, есть ещё Василий и самая маленькая Аглая, ей только полтора годика. И все живы, без физических недостатков, видимых психических изъянов, здоровые. И, да – это счастье для родителей.

Впрочем, демографическая ситуация в целом по стране относительно того, какой была, особенно в иной реальности в 1618 году, великолепная. За пятого и последующих детей государство выплачивает в год семьям по два рубля. Для крестьянина – это отличное подспорье. Корову не купишь, но вот жирную свинью, да с парой куриц в придачу, вполне. И рожают… Жалко мне женщин, если честно, работают на износ организмов, но будущее страны важнее.

Нужны люди. Каждый год организовываем так называемые «выходы в Сибирь». Этот стало наподобие рекрутского набора, только ещё и с девушками. Собираем до двух тысяч людей. Сибирский Приказ уже отработал логистику, вот и отправляем будущих сибиряков в Тюмень, после в основанные и быстро развивающиеся Иркутск, Охотск, иные города. Сейчас готовится масштабная операция по продвижению на Амур. Острог Албазин уже стоит, строятся корабли, готовятся строительные и казачьи команды, которым предстоит первым обосновываться в регионе. Лучший момент, чтобы продолжить экспансию: маньчжуры ещё окончательно не объединились, в Китае разброд и шатание, и вполне нормально будет купить ряд китайских чиновников. А нам нужен порт и лучше, чтобы не на Камчатке или не только там.

– Приехали, – констатировал я факт, когда остановилась карета, телохранители взяли периметр под плотный контроль, ну, и в окне было отчётливо видно грандиозное здание нашего музея.

Грязновато было, могли бы и прибраться. Но имелось оправдание такому положению: рядом располагалась ещё одна грандиозная стройка. Это будет также здание в стиле классицизма, трёхэтажное. Общественная библиотека и государственный исторический архив получат свой дом уже через полтора года. Вот здесь никакой окупаемости не будет, но, надеюсь, что всё равно не зря строим. Авось, не советский человек станет в далеком будущем самым читающим в мире, а уже при моей жизни русские люди массово станут читать. Мечты, мечты!

– Государь, благослови! – кричали люди из толпы.

Я не отвечал, а поприветствовал собравшихся жестами рук, направляясь в музей. Это дело патриарха благословлять и иных церковных служащих. А обожествлять меня не нужно или приписывать функции, исполнять которые не хочу. Были намерения войти в память народа, как скромный правитель, лишь радеющий за своих подданных.

Козьма Минин и служащие музея ожидали меня и стояли рядом с лестницей, ведущей ко входу в большое здание, более остального напоминавшее мне, кроме Афинского Парфенона, Казанский собор в будущем Петербурге.

– Твоё величество! – поклонился Приказной Боярин Минин.

– Козьма, не сказал я тебе, кабы не встречал, – я по-отечески, ну, или по-царски обнял великого человека. – Береги здоровье, мы ещё не всё с тобой сделали.

Минин прослезился. А я в чём не прав? И есть великий человек, что создал такую машину пропаганды и просвещения. Московские Ведомости работают, при этом есть газеты в Нижнем Новгороде, Твери, Новгороде Великом. Это тоже «ведомости», почему-то не называют иначе периодические издания. Работает огромный аппарат писарей, которые находят интересные сюжеты, могут написать про коррупционера или же об удачном опыте хозяйствования. Народ читает всё это с упоением. Мне уже докладывали о том, что некоторые горожане, да и крестьяне, учат грамоту лишь для того, чтобы иметь возможность читать газеты и наш пока единственный журнал «Русский Вестник». Такой рост грамотности только потому, что люди хотят что-то читать, кроме житий святых или иных церковных книг – отличный результат работы. Всё пишется живо, образно, интересно. Есть у нас и те, кто пытается стихи писать. Я не лезу со своими «Пушкиными» и «Лермонтовыми». Не делаю это уже потому, что знаю немного стихов, да и хотелось бы, чтобы без меня появлялась литература.

– Будто старик, слёзы пускаешь, иди, показывай нам музей! – сказал я, уже войдя в здание.

Здесь была парадная палата, где можно снять верхнюю одежду, купить в лавках сувениры и поделки. Всё в белоснежной штукатурке. А вот внутри была роспись. Там руку приложил и Караваджев, и Криворук, даже небольшую залу расписал Рубенс.

– Государь, позволь тебе всё обскажет сей вьюнош. Он зело добро научился это делать, – Минин прямо силой подтолкнул ко мне парня лет двадцати.

– Зовут как? – спросил я, обращаясь к экскурсоводу.

– Степан, Ивана сын, прозывают Прошкиным, – представился парень.

– Учишься где? И как служить станешь? – поинтересовался я.

– Твоё величество, школу Государеву закончил, был выучеником в школе парсуны Караваджева, но не одолел сию науку, не имею таланту. Вот в Академию поступать думаю нынче. А тут я токмо сам научал иных, как рассказывать, и в чём отличие итальянской живописи от, к примеру, Рубенса али иных голландцев.

Степан вначале говорил сжато, но когда речь зашла о живописи, прям оживился. Видимо, он сильно хотел стать художником, но Караваджев готовит только шесть своих коллег, набирая каждый год более десяти юношей, но постепенно отсеивая их, оставляя в лучшем случае одного. И я винить Михаила в этом не могу.

Хотя нет… Могу. Сколько раз уже просил Караваджева взять ещё десяток учеников. Пусть они не будут писать картины, а рисовать иное. Парни вполне себе заработают, к примеру, на оформлении настенных хвал или на воротах какого боярина зверя нарисуют. Но не хочет строптивый художник этого делать. А сейчас Михаил со мной, как и Ксения, не разговаривает, обиделся, видите ли. С императором делиться нужно! Даже… женой. Вот так!

– Показывайте, как тут всё устроили! – сказал я, и мне стали рассказывать о том, что такое вообще этот музей и какие функции он несёт, а потом о правилах нахождения здесь.

*…………*…………*

Пригород Константинополя (Истамбула) район Бейкоз

26 января 1617 года (Интерлюдия)

Все знали, как великий визирь Марашлы Халил-паша любит охоту. Все знали, кроме самого Маршалы Халила, так как он её ненавидел. Если уже выдался день, который можно посвятить отдыху, то это будет спокойное времяпровождение, обязательно с женой или с книгой. А охота – это слишком активный вид деятельности.

Однако, Марашлы Халил-паша был вынужден посещать свой охотничий домик в районе Бейкоз, что в одном дне пути от столицы Османской империи. Именно тут развлекались почти что все визири и многие падишахи-султаны. Но, несмотря на то, что охотились в этих местах часто и большими компаниями, зверь водился. За этим смотрели специальные люди. Так что ни у кого не возникнет подозрений, чем именно занимается Марашлы Халил-паша, когда уезжает в Бейкоз. И маловероятно, что даже заметят визиря. Густые леса и холмистая местность не давали обзора.

– Я жду тебя уже два дня. Это риск быть обнаруженным, – сказал человек в бело-серой накидке, когда зашёл вместе с визирем в небольшой домик.

– Тут много деревьев и ущелий, есть где спрятаться, – отвечал визирь.

– А холод? Даже снег выпал и не сходит, – продолжал возмущаться человек на ломанном турецком языке. – Я продрог.

– А то, что ты меня выдёргиваешь из дворца султана зимой, когда никто не охотится, это нормально? – Марашлы Халил-паша также стал нервничать.

– Марашлы, мы знаем друг друга уже… семь лет? Разве хоть когда-нибудь я тебя вызывал по пустякам? – спросил…

– Тамраз, я благодарен тебе за всё, что ты сделал, но я визирь, а эта должность в султанате, как звезда на небе: ярко вспыхнет, но быстро погаснет. Малейшая оплошность и всё… – отвечал Марашлы Халил-паша.

– Главное, чтобы ты вспоминал моё имя, – усмехнулся Тамраз Лерян.

– Помню, Тамраз, но не в имени твоём дело [Имя Тамраз от армянского «Это наш род»]. Я мусульманин и уже давно отринул свои корни, – сказал османский визирь.

– Ты остался живым под Эрзерумом только потому, что стал обращаться к воинам на армянском языке, а они божественным провидением оказались армянами, – Тамраз улыбнулся.

21 июля 1610 года, когда битва при Эрзеруме закончилась полным разгромом османских войск, Марашлы Халилу, бывшему тогда чорбаджи [полковник], сделали предложение, от которого он не отказался, да и уже не сможет отказаться. Ему предложили служить, шпионить для Российской империи. При этом в процессе вербовки был сделан упор как раз на то, что Марашлы Халил был армянином. Ещё даже не предполагавший, что когда-нибудь он сможет стать визирем, мужчина согласился. Да и иной альтернативной была мучительная смерть.

После вербовки начался и продолжался целый день спектакль, когда из чорбаджи Марашлы Халила делали героя. Диван Османской империи должен был искать хоть какого-нибудь героя в той битве, чтобы хоть немного постелить себе соломку, когда станут падать от гнева султана. И Марашлы Халил подошёл на эту роль вполне удачно. Русские ему выдали даже знамя его полка, между прочим, полностью разгромленного, дали и два флага русских полков, которые якобы мужественный командир полка Марашлы Халил захватил в бою. После два дня вели чорбаджи, которому подгоняли, оставляя в живых, разрозненные и разгромленные отряды турок, и он их как будто бы организовывал и выводил из засад.

Вот так и родился миф о геройском полковнике, который вывел из полного окружения до двух полков османских воинов, при этом сохранил символы своего подразделения и захватил чужие. Так что очень быстро султан Ахмад приблизил к себе такого командира.

После Марашлы Халил стал капудан-пашой, командующим турецкой эскадрой. И тут проявил себя уже вполне неплохо, смог сильно поумерить пыл средиземноморских пиратов и всяких госпитальеров, испанцев, венецианцев. Потом из-за того, что султан вообще запутался в своих назначениях, и потому, что он обвинял в неудачах визирей, Марашлы Халил-паша стал тем, на кого понадеялся Ахмад, назначая вторым человеком в империи [в РИ многое из рассказанного совпадает, как и армянское происхождение Марашлы Халила, так и послужной список, кроме, конечно, битвы при Эрзеруме, что уже АИ].

Ну, а после то и дело с Марашлы Халилом выходили на связь те, кому он был обязан жизнью. При этом в ведомстве Захария Ляпунова посчитали, что лучшим связным может быть только армянин. Всё-таки в момент наивысшего страха новый османский визирь говорил на армянском языке, да и позже также проявлял лояльность к этому народу.

– Пришло то время, о котором ты мне так часто говорил? – задумчиво спрашивал визирь. – Можешь не отвечать, я уже и сам догадался, что начинается большая замятня. Габсбурги уже объявили о священном походе всех католиков на сатанистов Богемии. Наши территории подвергаются набегам и всё чаще якобы это поляки. Кстати, один из ваших отрядов, двигавшихся со стороны Польши, был разгромлен в засаде, и мы взяли пленных. Мне уже доложили, что это русские. А ещё вы закончили перевооружение армии и направили оружие персам.

– Я не знал про то, что вы кого-то поймали на своей границе, но уверен, что это, как и раньше, действуют наглые поляки. Не пора ли их наказать? – резко изменившимся серьёзным тоном говорил Тамраз.

– Да, брось ты! – усмехнулся Марашлы Халил. – Я уже понял, что вы подставляете поляков. Поверь, что не только я могу об этом догадаться. У нас кризис власти, но не кризис ума, – сказал визирь, пристально всматриваясь в реакцию русского разведчика армянского происхождения.

– Кстати, насчёт власти. Не нужно свергать султана Мустафу. Россию устраивает такой султан, – не стал подтверждать домыслы визиря Тамраз, а свернул разговор на другую тему.

– На самом деле ума не приложу, какая в том разница для твоего царя: будет ли султаном сумасшедший Мустафа или малолетний ребёнок Осман, – притворно удивился Марашлы Халил.

– Нет никакой разницы, ты прав. Но когда умрёт Осман, вернуть обратно сумасшедшего Мустафу будет сложно. И что тогда, о великий визирь? – Тамраз позволил себе издёвку.

– Махпейкер Кесем-султан? Ты намекаешь на то, что придёт к власти эта коварная женщина? – задумчиво спрашивал визирь. – А ведь ты прав, этот шайтан в женском платье убьёт Османа очень быстро и не посмотрит, что он сын умершего султана, её мужа. Если жив Мустафа, и он султан, то Кесем нужно убить вначале султана, а после Османа, а два убийства для осторожной ведьмы – это слишком большой риск. Я попробую эту мысль донести до нужных людей.

– Но самое главное – ты должен стоять на том, что войну нужно вести с Польшей, – строго, как никогда раньше, говорил Тамраз.

– Христианин, ты хоть понимаешь, что нынче нам сложно воевать? Султан Мустафа сумасшедший. В Диване идёт сущая грызня за должности и власть. Какая война? – визирь развёл руками, мол, ничего сделать не могу.

Тамраз Лерян с самого начала своей службы работал только на османском направлении. Семь лет вполне интересной и, как это ни странно, почти безопасной, а ещё и очень сытной жизни ушли в прошлое. Пришло время сделать то, ради чего он работал и прикармливал порой очень большими деньгами и даже должностями османских чиновников. Вот и нынешний визирь способствовал тому, чтобы несколько особо важных для русской разведки людей продвинулись в карьере. В основном, это военные, поскольку наступает время войны. И не столь критически важен Марашлы Халил-паша. Если визирь станет отказываться выполнять обязательства, прямо сейчас Тамраз готов его убить.

– Ты знаешь, Марашлы Халил, что я не просто разрушу твою карьеру, тебя с превеликим удовольствием казнят. И у меня есть на тебя ещё немало грехов, где не только то, то ты помогаешь России. Давай не будем совершать глупостей, тем более, что я многого от тебя и не прошу. Всего-то нападите на слабую Польшу, чтобы пройти до Кракова и севернее, захватить десятки тысяч рабов, серебра, золота, при этом не сильно напрягая силы. И не рассказывай мне о том, что вы не готовы к войне! Более ста семидесяти тысяч османских войск стоит в Болгарии, Валахии и Молдавии, – сказал Тамраз, и по мере его слов тон Леряна менялся, смягчался.

Полковник тайной службы Российской империи уже прекрасно изучил характер Марашлы Халил. Визирь сделает всё, как нужно. И тут даже ответа не требуется, глаза второго, ну, или в десятке важнейших, человека в Османской империи не особо умеют врать. Марашлы Халил всё ещё скорее полковник, чем вельможа.

– А повод для войны с Польшей я вам дам. Причём в ближайшее время. Так что готовься реагировать и раскручивать мнение о зловещих и коварных поляках, – сказал Тамраз и улыбнулся. – Может, выпьем?

– Мне нельзя, Аллах не позволяет, – улыбаясь, ответил визирь.

– Вот потому я и не приму никогда веру Магомета. Уж больно искусные хмельные напои нынче делают на Руси, не могу отказаться, – усмехнулся Тамраз, доставая из своего рюкзака, названного «спинной сумой», зелёного цвета напиток, который государь нарёк «абсентом».

Глава 3

Село Благодатное под Ржевом

4 марта 1618 года

Село Благодатное волне могло соответствовать своему названию. Это поселение мало напоминало ту деревню, которая была рядом ещё до начала Смуты. Те полуземлянки, в которых люди скорее не жили, а умирали, ушли в прошлое. Как, впрочем, и название. Теперь тут не деревня Ржавеловка, а село Благодатное.

Это одно из тех поселений, которые строились по утверждённым в самом царском дворце проектам. Добротная кирпичная церковь, недалеко от неё большой дом старосты села, рядом чуть поменьше – жилище священника и его семьи. Других кирпичных зданий в селе не было, однако дома жителей строились добротные, на фундаменте и даже с остеклением и большой печью, которую ещё не успели прозвать «русской». Более того, крыши мостились черепицей, а не досками и сеном.

Подобные населённые пункты строились, прежде всего, в местах, которые некогда подверглись разорению или полному уничтожению во время «великого голода» и последующей за ним Смуты. Император и его правительство приняли политику, которая могла бы иметь такой лозунг: ни пяди земли без обработки. Поэтому ряд брянских, смоленских и иных земель попали под программу таких вот уютных сёл, которые заселялись как бежавшими православными людьми из Речи Посполитой, так и различными переселенцами, в том числе даже из числа южнославянских народов и армян. Получался такой вот интернационал, основу которого составляли именно православные люди.

Вопрос веры в Российской империи, становящейся всё более поликонфессиональной, стоял достаточно остро, но государю удалось убедить ещё тогда бывшего патриархом Гермогена, чтобы Русская Православная церковь пошла на уступки и не чинила непреодолимых препятствий для привлечения людей иных конфессий.