Исповедь молчания

Он начал с гардероба, перебирая свои вещи. Складывал, перетряхивал, выкидывал старые футболки. Действия были монотонными, почти медитативными. И именно поэтому его пальцы наткнулись на нечто инородное на дне ящика с носками так внезапно, что он дернулся, будто его укусили.

Холодный пластик. Знакомый размер.

Еще одна кассета.

На этот раз не серая и безликая. На этот раз на ней был наклеен стикер. Без подписи. Просто аккуратно нарисованный маркером символ: «♪».

Его сердце не заколотилось, не упало. Оно просто замерло, превратившись в комок льда где-то в районе желудка. Он бросил взгляд на дверь в спальню. Тишина. Он сжал кассету в кулаке. Выбросить? Не вскрывая? Сжечь?

Но призрак уже шептал ему на ухо: «А что, если на этой – ее голос? Ее тайна? То, что она скрывает от тебя? Ты действительно хочешь этого не знать?»

Он был слаб. Он был до смерти напуган. И он был одержим.

Он, крадучись, как вор в собственном доме, прошел в кабинет, достал магнитофон и вставил кассету. Перед тем как нажать play, он на всякий случай повернул ключ в замке двери. Звук щелчка прозвучал для него приговором.

Сначала – та же тишина, то же шипение. Потом – голос. Только один. Ее.

Но это был не шепот. Это была четкая, ясная речь, записанная, судя по легкому эху, на диктофон телефона. Или, может, подслушанная.

«…да, я понимаю, Лена. Но нет, не стоит заходить. Спасибо за беспокойство, но у нас всё хорошо. Абсолютно. Артём? Да, он в порядке. Мы просто… наслаждаемся тишиной. Да, я знаю, это звучит странно после всего, но… поверь, нам так лучше. Никаких психологов, никаких разговоров. Это наш способ. Просто… не звони пока, ладно? Мне нужно время. Всем нужно время. Мы справимся. Как-нибудь.»

Пауза. Слышно, как на заднем плане вздыхает невидимая Лена – та самая подруга, которая в первые недели пыталась «вернуть Веру к нормальной жизни».

А потом, уже тише, словно про себя, но микрофон уловил и это, голос Веры добавляет, и в нем слышна неподдельная, физическая усталость:

«…потому что я не знаю, что страшнее: то, что он сломался, или то, что я, глядя на него, начинаю ломаться сама…»

Щелчок. Конец записи.

Артём сидел, не двигаясь. Он не чувствовал гнева. Только ледяное, пронзительное одиночество.

Она лгала. Внешнему миру. Да, это была ложь во спасение, ложь-защита. Но она лгала. И самое главное – она думала это. «Начинаю ломаться сама». Пока он строил для них обоих хрустальную крепость тишины, она внутри нее разрушалась. И винила в этом отчасти его. Его «сломанность».

Он вышел из кабинета. Вера стояла в гостиной, она смотрела на него, и по ее лицу он понял – она все слышала. Слышала сквозь дверь приглушенные звуки своей собственной, преданной исповеди.

– Артём… – начала она, и в ее голосе был чистый, неприкрытый ужас.

Он прошел мимо. Не смотря на нее. Он подошел к окну и уперся лбом в холодное стекло.

– Так что же страшнее, Вера? – спросил он тихо, и его голос прозвучал совершенно чуждо, будто принадлежал тому самому призраку. – Моя пустота? Или твое разложение?

Он повернулся к ней. В его глазах не было пустоты. Там бушевала буря из боли и предательства.

– Ты сказала ей «не звони». Ты отгородилась. А от меня… ты отгораживаешься подушкой и фальшивой улыбкой. Какая разница?

Он не кричал. Он говорил тихо, но каждое слово падало между ними как камень, возводя стену.

Вера стояла, обняв себя, мелко дрожа. Ее тайна, ее слабость, ее сомнение – все это было выставлено на всеобщее обозрение. Перед единственным человеком, перед которым она хотела бы оставаться сильной.

– Я… я не это имела в виду… – это было все, что она смогла выжать из себя. Жалкая, беспомощная ложь, которую они оба видели насквозь.

Впервые за долгие месяцы в их доме прозвучал прямой разговор. И он оказался страшнее любой кассеты. Потому что это был не шепот извне. Это был крик их собственных душ, разрывавших тишину, которую они так боготворили.

И этот крик не принес облегчения. Он лишь показал им пропасть, которая зияла между ними. И они оба с ужасом смотрели в нее, понимая, что следующей кассеты им, возможно, уже не пережить.

«Мы научились говорить глазами. Целыми романами за один взгляд. Но сегодня я увидела в его гласах вопрос, на который боюсь ответить даже сама себе. Что, если наше молчание – не спасение, а медленный яд?» – из дневника Веры

ГЛАВА 3

ПЕРВОЕ СЛОВО

ЧАСТЬ 1

«Доверие – это бумажная лодка в океане страха. Хватит ли ей одного слова, чтобы утонуть?» – из дневника Веры

Тишина, наступившая после его слов, была иной. Прежняя тишина была натянутой струной, готовой лопнуть. Эта – походила на густой, тяжелый пепел после пожара. Все уже сгорело, кричать было не о чем.

Артём стоял у окна, чувствуя, как его собственная жестокость медленно оседает внутри него тяжелым осадком. Он видел ее отражение в стекле – сломленную, маленькую, с глазами, полными стыда и ужаса. И он ненавидел себя за то, что сделал это. За то, что превратил ее боль в оружие.

Вера не плакала. Она медленно опустилась на диван, как будто ее ноги больше не могли ее держать. Она обхватила себя руками, но теперь это был не жест защиты, а попытка удержать себя от рассыпания.

– Ты прав, – ее голос был беззвучным шепотом, который едва долетел до него. – Я лгу. Всем. И себе. И тебе.

Артём сжал кулаки, но не обернулся. Слушать было больнее, чем кричать.

– Я говорю «у нас все хорошо», потому что… потому что должна в это верить. – Она сделала паузу, подбирая слова, каждое из которых давалось ей с трудом. – Если я перестану верить в эту сказку… если я признаю, что мы не «справились», что мы просто… замерли в этой тишине, как два памятника самим себе… то что тогда останется?

Он медленно повернулся. Она смотрела не на него, а в пространство перед собой, словно видя там призраков их будущего.

– Я сказала «ломаюсь», – продолжила она, и голос ее наконец дрогнул. – Но это не из-за тебя, Артём. Это из-за страха. Я так боюсь сделать что-то не так. Сказать не то. Нажать не на ту кнопку в тебе… и увидеть в твоих глазах то, что я услышала в том шепоте. Подтверждение. И тогда наша крепость рухнет. И виновата буду я.

Она подняла на него взгляд, и в нем была такая беззащитная, оголенная правда, что у него перехватило дыхание.

– Я не отгораживаюсь от тебя. Я пытаюсь… не упасть. Чтобы не уронить тебя.

Артём оторвался от окна и сделал шаг к ней. Потом еще один. Он подошел и опустился перед диваном на колени, чтобы быть с ней на одном уровне. Он не прикасался к ней, просто смотрел в ее глаза.

– Я не сломался, Вера, – сказал он тихо. – Я… я в дозоре. Постоянно. Я ищу угрозы. Просчитываю риски. И да, иногда от этого внутри становится пусто. Потому что вся энергия уходит на этот дозор.

Он впервые признавался в этом вслух. Даже самому себе.

– И когда я вижу, что ты боишься моего взгляда… мне кажется, что я сам стал для тебя угрозой. И это… это хуже, чем все, что было в «Колыбели».

Он потянулся и, наконец, коснулся ее руки. Она не отдернула ее. Ее пальцы были ледяными.

– Этот… Голос… – он с ненавистью выдохнул слово, – он не врет. Он просто… выдергивает самое больное и показывает это без контекста. Без той части, где я смотрю на тебя и понимаю, что этот вечный дозор того стоит.

Они смотрели друг на друга в тишине, которая наконец-то снова стала просто тишиной, а не оружием. Не было внезапного исцеления. Не было страстных объятий. Была лишь усталая, вымученная правда, лежащая между ними, как рана, которую наконец-то перестали игнорировать и начали осматривать.

– Я не хочу, чтобы мы лгали, – прошептала Вера. – Даже молча. Особенно молча.

– Я тоже, – он сжал ее пальцы. – Но говорить… так страшно.

– Знаю, – она кивнула. – Но молчать стало еще страшнее.

Это было их первое перемирие. Не в войне друг с другом, а в войне с тем призраком, что поселился в их доме. Они не нашли ответов. Они просто перестали прятать друг от друга вопросы. И в этом был первый, крошечный шаг назад из пропасти.

ЧАСТЬ 2

Перемирие длилось два дня. Сорок восемь часов хрупкого, нового быта. Они не говорили много, но их молчание снова стало общим – не стеной, а мостом, по которому они осторожно перебирались друг к другу. Артём мог теперь сказать: «Сегодня тяжелый день». И Вера, просто кивнув, приносила ему кофе и садилась рядом, не требуя объяснений. Это был их код. Их новая правда.

Именно в этот момент, когда они впервые за долгое время позволили себе выдохнуть, судьба нанесла удар.

Дверной звонок прозвучал как сигнал тревоги. Они переглянулись – никого не ждали. Курьеры оставляли заказы у двери. Друзей у них не осталось – они сами от всех отгородились.

Артём подошел к глазку. И замер.

За дверью стоял человек из другого времени, из другой жизни. Тот, кого они вместе старались забыть. Максим. Бывший коллега Артёма по «Колыбели», один из немногих, кто пережил чистку и уволился сразу после падения системы. На его лице всегда была маска циничного безразличия, но сейчас она треснула. Он выглядел бледным, растерянным и… злым.

Артём медленно открыл дверь.

– Максим? – его голос прозвучал глухо.

Максим не стал притворяться. Он не поздоровался. Его взгляд скользнул по Артёму, задержался на Вере, стоявшей в гостиной, и вернулся к Артёму.

– Получил сегодня вот это, – он пренебрежительным жестом швырнул в Артёма маленький, знакомый пластиковый предмет. Кассету. – С курьером. Без объяснений.

Артём поймал ее на лету. Холодный ужас сковал его грудь.

– Я не знаю, что это за розыгрыш, – голос Максима дрожал от сдержанной ярости, – но если это твоих рук дело, Артём, если ты решил поностальгировать…

– Это не я, – быстро, почти резко, прервал его Артём.

– Тогда послушай, что там, – Максим язвительно улыбнулся. – Особенно середину. Очень… познавательно.

Он повернулся, чтобы уйти, но на пороге обернулся.