Слишком близко

Потом я начала злиться на Георгия. Вот же урод! Как можно так издеваться над женщиной? Как можно показывать сыну такой пример? Из-за него мой муж стал монстром, из-за него я теперь живу в аду.

Но постепенно мой гнев переместился на Лилию. И чем больше я наблюдала за ней, тем яснее понимала – виновата она. Именно она.

Она терпела. Тридцать лет терпела оскорбления, унижения, психологическое насилие. Могла уйти – но не ушла. Могла защитить сына от этой токсичной атмосферы – но молчала. Она растила ребенка в этом аду и думала, что делает правильно, “сохраняя семью”.

Каждый день маленький Хавьер видел, как мама покорно сносит папины издевательства. Видел, что это норма. Что так и должно быть в семье. Мама не протестовала, не защищалась, не уходила – значит, все правильно. Значит, женщины созданы для того, чтобы их унижали, а мужчины – для того, чтобы унижать.

Лилия своим молчанием воспитала монстра. Своим терпением научила сына, что можно безнаказанно измываться над теми, кто любит. Своей покорностью показала ему, что женщина – это не человек, а вещь, которой можно владеть.

И теперь с этим демоном живу я. Демоном, которого создала не жестокость отца, а покорность матери.

Но даже понимание этого не оправдывает Хавьера. Мы взрослые люди, черт возьми! У каждого из нас есть мозги, есть совесть, есть способность к рефлексии. Да, детство было тяжелым – но это не индульгенция на всю жизнь. Это не право калечить других людей.

Я тоже выросла не в идеальной семье. У меня тоже были травмы, комплексы, проблемы. Но я не превратилась в тирана. Я не стала издеваться над теми, кто слабее. Потому что в какой-то момент взяла ответственность за свою жизнь на себя.

А Хавьер предпочел остаться жертвой собственного детства. Ему удобнее обвинять папу с мамой в своем поведении, чем признать – он выбрал быть таким. Каждый день он делает выбор – кричать или говорить спокойно, унижать или поддерживать, контролировать или доверять. И каждый день он выбирает первое.

Детские травмы – это не приговор. Это просто стартовая точка. Дальше человек сам решает, кем ему быть. Хавьер решил быть отцом – тираном и деспотом. А я решила терпеть, как его мать.

И от этой мысли мне стало страшно. Потому что если я останусь, то мой сын вырастет, думая, что так и должно быть в семье. Что мужчина имеет право кричать на женщину, а женщина должна это терпеть. Что любовь – это боль, а семья – это поле битвы.

Я выращу еще одного монстра. И через тридцать лет какая-то девочка будет стоять в ванной, смывая с лица детское пюре, и проклинать меня за то, что я не нашла в себе сил разорвать этот порочный круг.

Круг, который начался с покорности одной женщины и продолжается покорностью другой.

***

Свадьба моего брата должна была стать праздником. Я так долго выбирала платье – нежно-голубое, длиной до колена, с рукавами три четверти и скромным вырезом. Ничего вызывающего, ничего откровенного. Просто красивое, женственное платье на семейное торжество.

Но у него не было подъюбника. Легкая шифоновая ткань красиво струилась, когда я шла, а от ветра иногда чуть приподнимались края, открывая колени на секунду. Обычное поведение легкой ткани на ветру – ничего особенного, ничего неприличного.

Для Хавьера это стало поводом для очередного взрыва.

Мы сидели в такси по пути к ресторану, я поправляла макияж в маленьком зеркальце, думала о том, как давно не видела брата, как хочется просто расслабиться и повеселиться на празднике. А Хавьер молчал – то зловещее молчание, которое всегда предвещало бурю.

– Ты специально надела это платье? – вдруг спросил он тихо, не поворачивая головы.

– Что? – не поняла я. – Какое?

– Это, – он кивнул на мой наряд. – Чтобы всем показать свои ноги?

– Хавьер, о чем ты? – я опустила зеркальце и посмотрела на него. – Это обычное платье. Приличное, закрытое…

– Приличное? – он наконец повернулся ко мне, и я увидела в его глазах уже знакомый огонь ярости. – Когда дует ветер, оно задирается до самой задницы! Ты что, шлюха какая-то?

Слово ударило меня как пощечина. Шлюха. На свадьбу двоюродного брата, в скромном платье, которое едва открывало колени.

– Ты с ума сошел, – прошептала я. – Это же нормальное…

– Заткнись! – рявкнул он так громко, что водитель такси дернулся и посмотрел в зеркало заднего вида. – Думаешь, я дурак? Думаешь, не вижу, как ты выставляешься? Наверняка мечтаешь, чтобы мужики на тебя пялились!

Я оглянулась на водителя – пожилого мужчину, который смущенно отвел глаза и сделал музыку погромче, притворяясь, что ничего не слышит. Мне стало стыдно – за себя, за Хавьера, за эту сцену в чужой машине.

– Хавьер, пожалуйста, – попросила я тихо. – Мы же на свадьбу едем. Давай не будем портить праздник…

– Праздник? – он засмеялся, но смех был злой, холодный. – Какой еще праздник? Ты идешь туда демонстрировать всем, какая ты доступная! Небось уже представляешь, как будешь танцевать, как платье будет задираться, как все будут смотреть на твои ноги!

– Это же платье ниже колена! – не выдержала я. – В чем проблема? В церкви женщины в таких ходят!

– А в церкви они не танцуют, не вертят задницей на глазах у чужих мужиков! – голос его становился все громче. – Ты что, хочешь меня опозорить? Хочешь, чтобы все думали, что у меня жена – шлюха?

Слезы подкатили к горлу, но я сдержалась. Не здесь, не сейчас, не при чужом человеке.

– Что ты хочешь, чтобы я сделала? – спросила я устало. – Мы уже почти приехали, переодеться негде…

– Хочу, чтобы ты вела себя как порядочная замужняя женщина, а не как девка из борделя! – прошипел он. – Будешь сидеть на месте весь вечер. Не вставай без нужды, не танцуй, не привлекай к себе внимания. И если я увижу, что ты хоть раз кокетничаешь с кем-то…

Он не договорил, но угроза висела в воздухе. Я знала, что будет потом, дома, когда мы останемся одни.

Такси остановилось у ресторана. Водитель торопливо назвал сумму, явно желая поскорее избавиться от нас. Хавьер расплатился, вышел, подал мне руку – идеальный джентльмен для посторонних глаз.

– Улыбайся, – прошептал он мне на ухо, когда мы шли к входу. – И помни – я за тобой слежу.

Весь вечер я сидела как статуя, боясь лишний раз встать, чтобы не “демонстрировать” свои ноги. Не танцевала на свадьбе родного брата. Не веселилась, не смеялась, не расслаблялась. Все время чувствовала на себе взгляд Хавьера – холодный, контролирующий, готовый взорваться при малейшем “нарушении”.

Брат подошел ко мне ближе к концу вечера.

– Амалия, что с тобой? – спросил он с беспокойством. – Ты какая-то… грустная. Не заболела?

Я посмотрела на него – счастливого, влюбленного, окруженного людьми, которые искренне радуются его счастью. И поняла, что не могу испортить ему этот день правдой.

– Просто устала, – солгала я. – Малыш плохо спит по ночам.

Он кивнул с пониманием, поцеловал меня в щеку и убежал к гостям. А я осталась сидеть в своем “неприличном” платье, которое любая нормальная женщина надела бы на семейный праздник без всяких угрызений совести.

И думала о том, как далеко я зашла по этой дороге. Как от железной леди, которая носила мини-юбки и не спрашивала ни у кого разрешения, я дошла до женщины, которая боится колыхания подола на ветру.

Шлюха. В приличном платье на свадьбе брата. За то, что ткань иногда приподнимается и показывает колени.

Интересно, как он назовет меня, когда увидит, во что одеваются женщины на пляже?

***

Главная моя ошибка – я никогда, ничего никому не рассказывала. От слова совсем. Молчала, как партизанка под пытками, только партизанка молчала из героизма, а я – из стыда. Стыда за то, что довела свою жизнь до такого состояния. Стыда за то, что железная леди превратилась в побитую собаку. Стыда за то, что не могу справиться с собственным мужем.

Все вокруг видели только идеальную счастливую семью – красивую пару на фотографиях в социальных сетях, где мы обнимаемся и улыбаемся. Видели букеты цветов, которые Хавьер дарил после особенно жестоких ссор. Видели дорогие подарки, которыми он откупался от совести. Слышали только мои рассказы о том, как “повезло с мужем”, как он заботливый и внимательный.

А синяки на руках и шее никто не видел. Я научилась их прятать – длинные рукава летом, высокие воротники, тональный крем толстым слоем. Литры пролитых слез тоже оставались за закрытыми дверями нашей квартиры. В ванной, в подушку, в машине по дороге на работу – везде, где меня никто не видел.

Когда подруги спрашивали: “Как дела?” – я улыбалась и отвечала: “Все прекрасно!” Когда мама интересовалась, как Хавьер, я рассказывала о его успехах на работе, о том, какой он заботливый отец. Ложь лилась из меня так естественно, что я сама начинала в нее верить. На публике мы действительно выглядели идеальной парой – он обаятельный, галантный, внимательный. А я – благодарная жена, которой невероятно повезло с мужчиной.

Но друзья все же стали замечать изменения. Постепенно, медленно, как замечают, что знакомое дерево засыхает – не сразу, а по листочку за листочком. Из прежней веселой, позитивной девчонки, легкой на подъем, всегда готовой на авантюры, я стала скучной, не улыбающейся занудой, которая ничего не хочет.

“Амалия, пойдем в кино!” – “Не могу, у меня планы с семьей.”

“Давай Амалия на выходных в горы съездим!” – “Спасибо, но я лучше дома посижу.”

“Может, в театр?” – “Нет, я что-то не в настроении.”

На самом деле, конечно, никаких планов с семьей не было – просто Хавьер запрещал мне встречаться с друзьями. “Зачем тебе эти подруги? Дома дел невпроворот, ребенок маленький, а ты хочешь по кафешкам бегать.” А настроения не было потому, что я боялась – боялась случайно сказать что-то не то, боялась, что кто-то заметит синяк, боялась расплакаться прямо за столиком в кафе.

Подруги сначала обижались. “Ты совсем про нас забыла!” – говорили они. Потом начали беспокоиться: “С тобой все в порядке? Ты какая-то… другая стала.” А потом просто перестали звать. Зачем настаивать, если человек явно не хочет общаться?

И я их понимала. Кому нужна подруга, которая на все отвечает “нет”? Которая не смеется над шутками, не делится новостями, не интересуется чужой жизнью? Которая сидит в компании молча, с отсутствующим взглядом, словно думает о чем-то своем?

Я действительно стала занудой. Перестала интересоваться тем, что раньше увлекало – книгами, фильмами, музыкой. Все мои мысли крутились вокруг одного: как не довести Хавьера до очередного взрыва. Какими словами ответить на его вопрос, чтобы не разозлить. Как себя вести, чтобы он остался доволен. Как выглядеть, чтобы не нарваться на критику.

На работе коллеги тоже заметили изменения. “Амалия, ты раньше такая жизнерадостная была! Что случилось?” А я пожимала плечами: “Устала просто. Маленький ребенок, знаете, как это бывает.” И они кивали с пониманием, не подозревая, что моя усталость – не от недосыпа из-за малыша, а от постоянного напряжения, от необходимости каждую секунду контролировать себя.

Самое страшное – я сама не замечала, как меняюсь. Когда это происходит постепенно, день за днем, ты не видишь общей картины. Только когда встретила случайно старую одноклассницу, которая воскликнула: “Боже, Амалия, что с тобой? Ты совсем не похожа на себя!” – я поняла, насколько сильно изменилась.

Дома вечером я встала перед зеркалом и долго смотрела на свое отражение. Где та девушка, которая смеялась до слез? Которая пела под душем? Которая могла спонтанно решить – и поехать на дачу, в горы, к морю? Которая носила яркие цвета и не боялась выделяться?

В зеркале смотрела на меня чужая женщина – серая, потухшая, с постоянно напряженными плечами и настороженным взглядом. Женщина, которая разучилась радоваться, мечтать, жить.

И все это время я молчала. Берегла семейные тайны, как государственную измену. Защищала репутацию мужа, который разрушал мою личность по кирпичику. Сохраняла видимость благополучия, пока внутри все умирало.

Если бы я тогда рассказала хотя бы одному человеку правду… Может быть, все сложилось бы по-другому. Может быть, кто-то протянул бы руку помощи, открыл глаза на то, что со мной происходит. Но я выбрала молчание. И это молчание стоило мне почти всего – друзей, личности, себя настоящей.

Потому что правда страшна, но ложь – еще страшнее. Она съедает тебя изнутри, как ржавчина металл.

***

Некоторые друзья, кто знал Хавьера еще по школе, предупреждали меня в самом начале. Помню, как Антон, мой старый приятель, отвел меня в сторону на одной из вечеринок и сказал серьезно: “Амалия, он не хороший человек. Опомнись, пока не поздно. Я же его с детства знаю – он всегда был жестоким. Над слабыми издевался, девчонок доводил до слез. Не связывайся с ним.”

А я смеялась и отмахивалась: “Антон, ты просто завидуешь! Хавьер изменился, он взрослый теперь. А то, что было в школе – ну кто из нас идеальным был в пятнадцать лет?” Мне казалось, что я знаю Хавьера лучше всех – нежного, романтичного, который читал мне стихи по ночам и говорил, что без меня не может дышать.

Лена, еще одна знакомая, тоже пыталась меня предостеречь: “Амалия, у него репутация не очень. Говорят, с предыдущими девушками он плохо обращался. Одна даже в больницу попала после их расставания.” Но я была влюблена, а влюбленные глухи к здравому смыслу. “Это же сплетни!” – возмущалась я. “Злые языки всегда что-то выдумают про красивых и успешных мужчин.”

Как вы понимаете, эти друзья очень скоро перестали со мной общаться. А точнее – я с ними. Хавьер постарался. “Зачем тебе нужны люди, которые настраивают тебя против меня?” – говорил он с притворной болью в голосе. “Настоящие друзья должны радоваться твоему счастью, а не пытаться его разрушить. Они просто завидуют нашим отношениям.”

И я поверила. Перестала отвечать на звонки Антона, избегала встреч с Леной. Когда они пытались до меня достучаться, я холодно отвечала, что у меня нет времени на общение с токсичными людьми. Больше они не настаивали – кому охота навязываться тому, кто явно не хочет общения?

Прошло два года. Два года жизни в аду, два года превращения из железной леди в затравленную тень. И вот случайно в очереди в продуктовом магазине я столкнулась с Ольгой. Буквально столкнулась – не заметила ее, стояла, уставившись в телефон, и налетела тележкой.

“Извините, я…” – начала я и замерла, узнав его.

Ольга посмотрела на меня – долго, внимательно, и я увидела в ее глазах не злость за наш разрыв, не обиду, а что-то гораздо хуже. Жалость.

“Привет, Амалия,” – сказала она тихо.

Я попыталась улыбнуться, включить режим “все прекрасно”, но улыбка получилась кривая, натянутая. И я поняла – она видит. Видит мои потухшие глаза, напряженные плечи, то, как я инстинктивно сжимаюсь, когда кто-то подходит слишком близко.

“Как дела?” – спросила она. но в голосе не было обычной светской вежливости. Был настоящий вопрос человека, который беспокоится.

“Хорошо,” – соврала я автоматически. “Все замечательно. У нас малыш родился, представляешь? Сын растет.”

“Знаю,” – кивнула она. “Видела фотки в соцсетях. Красивый мальчик.”

Мы помолчали. Очередь медленно двигалась вперед, но я едва это замечала. Ольга смотрела на меня так, словно читала книгу с печальным концом.

“Амалия,” – наконец сказала она, – “теперь я понимаю, почему ему все завидуют, а тебе все сочувствуют.”

Эти слова ударили меня как пощечина. Не потому, что были злыми – они были правдивыми. И правда иногда больнее любой лжи.

“Что ты имеешь в виду?” – прошептала я, хотя прекрасно понимала.

“Ему завидуют потому, что у него есть ты. Красивая, умная, талантливая женщина, которая его любит. Мать его ребенка. Идеальная жена на бумаге.” Он помолчал, потом добавил: “А тебе сочувствуют потому, что все видят – ты несчастна. Все, кроме тебя самой.”

Я хотела возразить, защититься, сказать, что она ничего не понимает. Но слова застряли в горле. Потому что она была права. Абсолютно права.

“Знаешь,” – продолжила Ольга, – “я часто вспоминаю ту девчонку, которая смеялась так заразительно, что вся компания начинала смеяться с ней. Которая могла в три утра собраться и поехать встречать рассвет. Которая спорила так горячо, что искры летели. Где она, Амалия? Что с ней случилось?”

У меня заблестели в глазах слезы, но я сдержалась. Нельзя плакать в магазине. Нельзя показывать слабость. Хавьер всегда говорил – чужие люди не должны видеть наших проблем.

“Она выросла,” – сказала я тихо. “Стала женой и матерью. Это нормально – меняться.”

“Меняться – да. Исчезать – нет.” Она достала телефон, что-то в нем нажала. “Я отправлю тебе свой номер. Если когда-нибудь захочешь поговорить – звони. Не важно, когда, не важно, о чем. Просто знай – есть люди, которые помнят тебя настоящую и готовы помочь ее вернуть.”

Подошла моя очередь к кассе. Я начала выкладывать продукты, руки дрожали. Когда обернулась, Ольги уже не было.

Всю дорогу домой я думала о ее словах. “Ему завидуют, а тебе сочувствуют.” Неужели это так заметно? Неужели все видят мое несчастье, а я одна притворяюсь, что все в порядке?

Дома Хавьер спросил, что я так долго. Я соврала про большие очереди. Но всю вечер чувствовала его взгляд и думала – а что, если он тоже знает? Знает, что люди его не уважают, а жалеют меня? И ему это льстит? Ведь значит, его план работает – он действительно сломал меня настолько, что это видно даже незнакомым людям.

Номер Ольги я так и не набрала. Но сохранила. И иногда, в самые темные моменты, просто смотрела на него в телефоне, как на спасательный круг, до которого еще нужно доплыть.

***

Когда кошмар с Хавьером только начался, когда я еще не понимала, что происходит, но уже чувствовала, что что-то идет не так, я обратилась к гадалке. Не из-за мистической веры – просто хотелось хоть откуда-то получить ответы на вопросы, которые разрывали меня изнутри.

Нашла объявление в интернете – Валентина Михайловна, потомственная ясновидящая, сорок лет стажа. Фотография серьезной пожилой женщины с умными глазами внушала больше доверия, чем яркие картинки молодых “магов”. Записалась на прием, наврала Хавьеру про поход к подруге.

Квартира оказалась обычной – никаких хрустальных шаров и мистических атрибутов. Простая гостиная с потертым диваном и фотографиями на стенах. Валентина Михайловна встретила меня в домашнем халате, предложила чай.

Я еще не успела сесть, еще не произнесла ни слова о своей проблеме, а она уже смотрела на меня с такой жалостью, что у меня сердце сжалось.

– Зря ты за него замуж вышла, дочка, – сказала она вместо приветствия, усаживаясь напротив. – Зря.

– Откуда вы… – начала я, но она подняла руку.

– По судьбе у тебя другой мужчина. Совсем другой. Ты летом этого года должна была с ним встретиться. – Она покачала седой головой. – А вместо этого связалась с этим… с этим демоном.

Запомните этот момент, позже мы еще вернемся к нему, даже если вы не верите в мистику и предсказание, вам придется признать, что Валентина Михайловна черпает знания откуда-то из недопустимых нашему понимаю источников.

– Но я же люблю мужа, – слабо возразила я, хотя слова звучали неубедительно даже для меня самой.

Валентина Михайловна грустно улыбнулась.

– Любовь и зависимость – разные вещи, девочка. Ты не любишь его – ты боишься остаться без него. А это не любовь, это болезнь. – Она взяла мою руку в свои теплые ладони. – Он тебя ломает. Медленно, систематично. Как дрессировщик дикого зверя.

У меня перехватило дыхание. Она говорила именно то, что я смутно чувствовала, но не решалась признать даже себе.

– И что мне делать? – прошептала я.

– Будешь терпеть. – В ее голосе была такая печальная уверенность, что мне стало страшно. – Будешь с ним до тех пор, пока у тебя точка кипения не настанет и ты не перегоришь окончательно. И только тогда разведешься.

– А когда это будет? – спросила я, сама не понимая, хочу ли знать ответ.

Она закрыла глаза, помолчала.

– Долго это будет. Несколько лет. – Открыла глаза, посмотрела на меня с бесконечной жалостью. – Жаль мне тебя, дочка. Жаль. Такая молодая, красивая, а впереди столько боли…

– Но можно же что-то изменить? – умоляла я. – Можно же повлиять на судьбу?

– Можно, – кивнула она. – Но не будешь. У тебя характер такой – до конца доходить. До самого края. Пока совсем не сломаешься, не поймешь, что пора уходить. – Она погладила мою руку. – Некоторые люди учатся на чужих ошибках, а некоторые – только на своих. Причем на самых болезненных.

– А тот… другой мужчина? – спросила я почти шепотом.

– Будет ждать. Долго будет ждать. – В ее глазах мелькнула теплота. – Он хороший. Совсем не такой, как этот. Тихий, добрый, понимающий. Будет лечить твою душу после всех этих мучений. – Она вздохнула. – Но встретите вы не скоро. Сначала тебе нужно пройти свой путь до конца, понять свои ошибки, набраться сил, чтобы больше никогда не позволять себя ломать.

Я сидела и плакала – беззвучно, горько. Не от того, что она мне сказала, а от того, что где-то глубоко внутри знала – она права. Все, что она говорила, отзывалось болезненным эхом в моей душе.

– Зачем же мне тогда все это? – всхлипнула я. – Зачем страдания, если можно избежать?

– Потому что ты должна научиться ценить себя. А некоторые уроки даются только через боль. – Валентина Михайловна встала, принесла салфетки. – Ты сильная, только сама не знаешь об этом. Вот и будешь искать эту силу на самом дне. А когда найдешь – никто больше никогда не сможет тебя сломать.

Домой я ехала в оглушающей тишине. Слова гадалки крутились в голове как заезженная пластинка. “Несколько лет… точка кипения… жаль мне тебя…”

Тогда мне казалось, что она ошибается. Что я докажу ей – можно изменить судьбу, можно наладить отношения с Хавьером, можно стать счастливой прямо сейчас. Я была молода и наивна, верила в силу любви и женской мудрости.

Но проходили месяцы, и каждое ее слово оказывалось пророческим. Хавьер действительно ломал меня – медленно, планомерно. Я действительно терпела, оправдывала, надеялась на изменения. Даже когда стало совсем невыносимо, я продолжала цепляться за иллюзию семьи.

И теперь, через два года после того визита, я понимала – она была права. Полностью права. Точка кипения действительно приближалась. Я чувствовала ее где-то глубоко внутри – как закипающий чайник, который вот-вот засвистит.

Оставалось только дождаться момента, когда я перегорю окончательно. Когда боль станет сильнее страха, а желание жить – сильнее привычки терпеть.

И где-то там, в будущем, ждал тот самый мужчина. Тихий, добрый, понимающий. Который будет лечить мою искалеченную душу и никогда не поднимет на меня руку. Но до встречи с ним нужно было пройти через ад до самого конца.

Валентина Михайловна оказалась права – некоторые уроки даются только через боль. А я, видимо, была из тех, кто учится исключительно на своих ошибках.

***

Так же, еще хочется рассказать про одну важную ночь, когда я почти дошла до самого края. До того места, откуда уже нет дороги назад. Это случилось после особенно жестокого скандала – Хавьер кричал на меня три часа подряд за то, что я “не так” посмотрела на продавца в магазине. Называл меня шлюхой, дурой, никчемной тварью. Говорил, что я позорю его своим существованием, что лучше бы он никогда меня не встречал.

А потом, когда я уже лежала на кухонном полу и плакала, он подошел и сказал спокойно, почти ласково: “Знаешь, Амалия, иногда я думаю – а не лучше ли тебе вообще исчезнуть? Мир стал бы чище.” И ушел спать, оставив меня одну с этими словами.

Я встала с пола, машинально вытерла слезы и поняла – больше не могу. Просто физически не могу продолжать эту жизнь. Боль внутри стала такой острой, такой всепоглощающей, что казалось, она разрывает меня на куски. Каждый вдох причинял страдание, каждое сердцебиение отдавало болью в висках.

Надела куртку и вышла из дома. Было около полуночи, улицы пустые, только редкие фонари освещали дорогу к парку. Тому самому парку в центре Гленвилля, где когда-то влюбленные загадывали желания у фонтана. Где мисс Розмари кормила голубей и рассказывала им о несбывшихся мечтах.

Села на скамейку под старым дубом и заплакала – так, как не плакала, наверное, никогда в жизни. Это были не просто слезы – это было что-то животное, первобытное. Рыдания шли из самой глубины души, из того места, где копилась вся боль, все унижения, все разочарования этих лет.

Плакала так сильно, что начались приступы рвоты. Организм отторгал саму эту жизнь, все, что я проглотила за эти месяцы издевательств. Меня выворачивало от отчаяния, от безысходности, от понимания того, что выхода нет. Что я навсегда заперта в этом аду с человеком, который медленно убивает меня каждый день.

Сидела и думала о том, как легко было бы все закончить. Просто встать и пойти к озеру. Войти в воду и не выходить. Или найти таблетки – их у меня дома было достаточно, антидепрессанты, которые врач назначил от “послеродовой хандры”. Принять сразу много, лечь и заснуть навсегда. Больше не просыпаться в этом кошмаре.