Последние Капетинги (1226-1328)

Однако необходимое согласие епископов и светских князей было отказано в XIII веке папским инквизиторам в некоторых странах: ни Англия, ни северные королевства, ни Кастилия, ни Португалия – Святая канцелярия позже возьмет блестящий реванш в этих двух последних странах – не приняли комиссаров Григория IX и его ближайших преемников. В Германии Фридрих II, в эпоху, когда он счел выгодным проявить себя в пользу правоверия, издал эти знаменитые «конституции» с 1220 по 1239 год, с тех пор постоянно цитируемые, которые торжественно признают обязанности «светской власти» и постановляют, что еретики, осужденные компетентной властью, будут преданы смерти через огонь. Конрад Марбургский и его доминиканские сподвижники, уполномоченные Григорием IX, наводили инквизиционный ужас на империю, начиная с 1227 года, в течение нескольких лет. Но когда Конрад Марбургский, фанатичный персонаж, не вполне здравого ума, был убит за то, что осмелился напасть на членов высшей рейнской знати (31 июля 1233 г.), среди князей и прелатов Рейна поднялась такая сильная реакция против преследований вообще, что немецкому епископату удалось отразить римские притязания; о папской инквизиции в Германии не слышали сто лет. Только в Италии и во Франции новое учреждение прижилось сразу, благодаря большей покорности Церквей этих стран, более настоящим опасениям, внушаемым им успехами ереси (особенно в Лангедоке, долине Роны и Ломбардии), наконец, снисходительности или охранительному рвению королей или правящих аристократий.

Инквизиция была организована в Италии буллой Ad extirpanda Иннокентия IV (15 мая 1252 г.), после убийства, которое Рим очень ловко использовал, инквизитора Петра Веронского (святого Петра Мученика). В каждой итальянской республике преследование ереси стало существенной и постоянной чертой конституции: была установлена процедура сотрудничества магистрата с папскими инквизиторами; было условлено, что государство и инквизиция поделят, в определенной пропорции, имущество осужденных. В Италии инквизиция, независимая благодаря своей доле в штрафах и конфискациях, имела отныне свои собственные отряды «фамилиаров» и бравых. Она быстро выродилась, впрочем, в политическое орудие на службе местных фракций и Святого Престола.

ИНКВИЗИЦИЯ ВО ФРАНЦИИ.

По множеству причин не было бы возможно перенести целиком такой режим во Францию. Римская инквизиция во Франции всегда оставалась в руках короля; содержащаяся, защищаемая королем, она никогда не была допущена к разделу с ним денежных выгод своей юрисдикции. Но это не помешало ей удивительно процветать.

Первыми двумя инквизиторами, уполномоченными папой в Лангедоке – провинции, зараженной еретиками, где пожар альбигойского крестового похода не был вполне потушен, – стали в 1233 году два тулузских доминиканца, которые тотчас принялись действовать с рвением. В том же году доминиканец Роберт, бывший катарец, прозванный по этой причине Робертом-бугром, был облечен Григорием IX на севере Франции функциями, аналогичными тем, что были вверены в Германии Конраду Марбургскому. Этот Роберт был, как и Конрад, убийственным маньяком. Он объезжал в течение шести лет Неверне, Пикардию, Фландрию, Шампань, умножая жертвоприношения и погребения заживо: сто восемьдесят три «еретика» были сожжены за один раз в аутодафе на Мон Эме в Шампани 29 мая 1239 года; он действовал, говорит «Хроника» Мускета, «по воле короля», «в сопровождении сержантов короля». Однако ужас, внушаемый этими казнями, был сначала таков, что Рим счел нужным вмешаться, чтобы смягчить, успокоить. Кажется, активность папской инквизиции замедлилась в Лангедоке с 1238 по 1241 год; в 1239 году Роберт-бугр, чье безумие стало очевидным (ибо он всех осуждал, «злоупотребляя простотой людей, чтобы умножить число жертв»), был отрешен от должности и заточен. Но это была лишь передышка. Инквизиторы, действовавшие снова на юге в 1241 году с крайней суровостью, подверглись тому же, что случилось прежде с Конрадом Марбургским, что должно было случиться несколькими годами позже со святым Петром Веронским: они были зарезаны ночью в засаде.[11] Этот инцидент стал, естественно, поводом для возобновления рвения. Тогда вступил в должность знаменитый брат Бернар де Ко, прозванный «Молотом еретиков», чья активность засвидетельствована сохранившимся случайно регистром допросов (1245-1246) и регистром приговоров (1244-1248). Счета расходов королевских бальи за 1248 год доказывают, что инквизиция действовала также в ту дату в нескольких провинциях Севера: в Париже, Лане, Орлеане, Маконе, Туре и т.д. Во второй части правления Людовика IX доминиканцы имели регулярные инквизиционные трибуналы в Тулузе, Нарбонне, Каркассоне, Альби и, без сомнения, в других городах; все эти трибуналы были позже подчинены власти великого инквизитора Франции. Поскольку их архивы в значительной части утрачены, неизвестно даже число лиц, которых они поразили; забвение совершенно покрыло имена большинства палачей и жертв. Но одно несомненно: преследование велось с такой последовательностью, что весьма преуспело; даже в Лангедоке к концу XIII века почти не осталось катаров: уцелевшие члены секты были в Северной Италии, где основали «убежище», «французскую церковь» в Вероне.

Очень важным фактом в общей истории Франции является процветание римской инквизиции в королевстве при святом Людовике. Во-первых, с финансовой и домениальной точек зрения. Инквизиция, все приговоры которой сопровождались, в силу римских законов, конфискацией имущества, даже если раскаявшийся виновный был «примирен», способствовала перемене владельцев земли и движимого богатства в недавно присоединенных к Короне южных провинциях. Парижский договор 1229 года оставил за королевским фиском «энкуры», или конфискации по причине ереси; позже король, прислушавшись к рекламациям епископов, согласился на компромисс;[12] но королевские офицеры продолжали в течение всего XIII века записывать «энкуры» в статью доходов; они вели их особую отчетность. Прибыли от этого источника, противовес расходам, которые Корона несла на содержание тюрем и издержки аутодафе, впрочем, быстро упали: когда сеньоры и богатые купцы Лангедока были обобраны, остались лишь другие еретики, очень бедные люди, среди которых некоторые даже исповедовали мистический ужас перед собственностью: тогда и начался упадок инквизиционного учреждения. Во-вторых, практика доминиканских инквизиторов оказала глубокое влияние на уголовное право Франции, которое в XIII веке находилось в процессе преобразования, и на политические нравы. Никто не понимает хорошо трагедии времен Филиппа Красивого или отвратительную традиционную юриспруденцию трибуналов Старого порядка, если не знает особенностей инквизиционного судопроизводства.

ИНКВИЗИЦИОННАЯ ПРОЦЕДУРА.

Что явно характеризовало это судопроизводство, так это произвол и секретность. «Церковь, – очень верно говорит Г. Ч. Ли, – придерживалась теории, что инквизитор был беспристрастным духовным отцом, чьи функции, имеющие целью спасение душ, не должны были стесняться никакими правилами. Все гарантии, необходимость которых опыт людей признал в процедурах самого тривиального характера, были, таким образом, упразднены. Инквизитора увещевали действовать суммарно, не позволять создавать себе препятствия из-за судебных форм и адвокатских уловок. Более того, инквизиция окутывала себя тайной до произнесения приговора». Тайные доносы, тайные расследования невидимой полиции, тайные вызовы. Обвиняемый, предстающий перед инквизицией, не знал имен свидетелей, его обличающих, ни даже свидетельств, определивших убеждение судьи. Ибо судья был убежден, как только он велел вызвать. Судья, отдав приказ о вызове, имел лишь одну цель: добиться признаний, будь то с помощью уловчивых допросов, будь то посредством пытки, моральной или собственно физической. Странно, что Церковь, которая до тех пор всегда не одобряла пытку и строго запрещала клирикам пролитие и даже просто вид пролития крови, внезапно отказалась от этих вековых предписаний в пользу инквизиции; но несомненно, что, начиная с Иннокентия IV, инквизиторам было разрешено применять допрос с пристрастием к обвиняемым и свидетелям, в случае запирательства, через палачей по их приказу, тайно. Что касается наказаний, налагаемых инквизицией после признания, они никогда не были смертными, если виновный признавался, объявлял себя раскаявшимся и не отрекался; но широко применялось «заточение» (тюрьма), «широкая» или «тесная», пожизненная или нет; унизительные покаяния, как ношение желтого креста; театральные церемонии, вроде эксгумации трупов; и особенно конфискации. Однако все эти черты: невидимая полиция, неожиданные аресты, произвольные и тайные процедуры, увечащие пытки, наказания и церемонии театрального характера; конфискации и т.д., встречаются, начиная с XIII века, в общем праве всех стран, знавших инквизицию, и особенно Франции. «В эпоху, когда сложилась инквизиционная практика, – говорит Л. Танон, – светские юрисдикции Западной Европы находились в переходном периоде между старой обвинительной устной и публичной процедурой (которую сохранили и развили с тех пор лишь Англия и северные страны) и тайным преследованием по должности; они не могли не подвергнуться влиянию, самым серьезным образом, новой практике… Зародыши, заложенные в процедуре трибуналов инквизиции ради исключительного интереса подавления ереси, были перенесены и принесли плоды в процедуре обычных трибуналов», в течение веков.

III. ГОРОДА И КОММУНА[13]

ВОЛНЕНИЯ В КОММУНАХ СЕВЕРА.

В XIII веке клятвенные коммуны севера Франции были охвачены волнениями, которые не причинили затруднений правительству Людовика IX, но которые тем не менее было бы очень интересно узнать в деталях. За неимением документов о них, впрочем, почти ничего не известно.

Однако несомненно, что причины этих волнений были новы. В предшествующем веке все население городов, без различия богатых и бедных, составляло единый блок против тирании крупных сеньоров, светских или церковных, для завоевания коммунальных привилегий. Но, получив эти привилегии, оказалось, что высшая буржуазия, составившая в каждом городе патрицианскую олигархию, пользовалась ими почти одна, и скоро стала злоупотреблять ими, чтобы, в свою очередь, угнетать «чернь» (la menue gent) рабочих и мелких торговцев. Повсюду патрицианская буржуазия соединяла пороки дворянской аристократии и аристократии денег: сословная гордость, коррупция. Филипп де Бомануар, бывший королевским бальи, пища при преемнике святого Людовика, говорит, что в бонвилях «богатые, страшимые общиной из-за своего имущества и своего рода, имеют все управления, тогда как бедные и средние не имеют никакого»; что они не отчитываются перед общиной о своем муниципальном управлении, хотя иногда творят «обман или зло, отчего город лишается наследства и впадает в долги»; что при сборе тальи они освобождают себя, своих родственников и им подобных и таким образом перекладывают всю тяжесть налогов на «сообщество бедных». Известно, кроме того, что в больших промышленных городах эшевенаж, то есть патрициат хозяев, присваивал себе право устанавливать уровень зарплат, который он поддерживал на голодном уровне, и что он использовал свою политическую власть, чтобы очень сурово наказывать тех, кто пытался организовать сопротивление рабочих: эшевенажи Фландрии, Пикардии и Артуа заключали в XIII веке договоры об организации взаимной выдачи «зачинщиков», которые, после того как вызывали беспорядки в одном городе, укрывались бы в другом. Так что «мелкому люду», строго исключенному из дел, эксплуатируемому во всех формах, часто, по ощущению Бомануара, «для добывания хлеба в мире» и для «добивания своего права», не оставалось иного средства, кроме как «набрасываться» на членов и клиентелу правящих клик.

«Не одного, – добавляет Бомануар, – убили». Нет сомнения, что со времени восшествия Людовика IX происходило в бонвилях большое число кровавых мятежей, вызванных либо раздорами патрициев между собой, либо несправедливым распределением налогов, либо собственно стачками (takehans). Пролетариат коммун Севера, особенно тех, что были между Маасом и морем: валяльщики, ткачи (teliers), угольщики и т.д., располагал огромной силой; для сопротивления патрициату он имел свои кадры, если не в старых профессиональных ассоциациях, «гильдиях» и «цехах», которые контролировал патрициат, то по крайней мере в своих религиозных «братствах», управлявшихся самостоятельно. Можно даже задаться вопросом, не поддерживала ли в некоторые эпохи демократическая партия каждого города связи с таковыми в соседних городах. Через десять лет после смерти Людовика IX, в 1280 и 1281 годах, сходные движения против верхней буржуазии вспыхнули почти одновременно в Брюгге, Генте, Ипре, Дуэ, Турне,[14] в Провене, Руане (где был убит мэр) и т.д.

ТЕОРИЯ БОМАНУАРА.

Эти «социальные» раздоры не могли не быть на руку сеньорам, против которых некогда установились коммуны, и королевской власти. «Каждый сеньор, – говорит Бомануар, – который имеет под собой бонвили, должен знать каждый год состояние города и как он управляется…; и иногда очень полезно, чтобы приходили на помощь оным городам, как поступили бы с малолетним ребенком». По Бомануару, сеньору принадлежит право исправлять эксцессы местных аристократий, проверять счета муниципальных магистратов, навязывать мир партиям и следить, чтобы налоги были справедливо распределены. Видно, в самом деле, что около времени всеобщего восстания 1280 года граф Гви де Фландрия предпринял взыскание отчетности о коммунальных финансах с эшевенов Гента и других коммун своих владений; в 1280 году начинается серия муниципальных счетов в архивах больших городов Фландрии. Во владениях Короны Людовик IX уже действовал так же, в течение сорока лет, согласно доктрине «Кутюм Бовези».

ЛЮДОВИК IX И НАРОД ГОРОДОВ.

При Людовике IX Корона вмешивалась в дела коммун и других общин ротюрье, не для того чтобы вводить новшества в их конституцию – ибо, по выражению Бомануара, «все нововведения запрещены», – а чтобы надзирать за ними, и особенно чтобы их эксплуатировать. Историки долго заблуждались на этот счет. Озабоченные поисками доказательств заботы доброго короля о самых смиренных своих подданных, они хвалили его за меры, которых он не принимал, и истолковывали некоторые его акты превратно.

Так хвалили Людовика IX за то, что он первым из королей Франции наделил свой народ кодексом; но было доказано в наши дни, что сборник, озаглавленный «Установления святого Людовика», далеко не составленный по приказу короля, является лишь кутюмником, скомпилированным до 1273 года практиком без полномочий, который присоединил к изложению принципов гражданского и феодального права, соблюдавшихся в Орлеане, Анжу и Мэне, текст некоторых королевских ордонансов.[15]

Так превратно толковались два недатированных ордонанса (но относящихся к 1262 году), которыми предписывается, чтобы 29 октября каждого года коммуны собственно Франции и Нормандии обновляли свои муниципалитеты; 17 ноября новая и старая муниципальная администрация представляли бы людям счетов короля в Париже доходы и расходы последнего года. Целью этих ордонансов была, говорили, положить конец злоупотреблениям, роскошным расходам, беспорядкам всякого рода, которые довели города до долгов, и обеспечить серьезный контроль. Но контроль людей короля был ли серьезнее контроля коммунальных собраний? Во всяком случае, если бы король хотел предотвратить разорение коммун, от него зависело бы ограничить свои требования, которые их истощали. Напротив же, достоверно, что Людовик IX очень часто прибегал к ресурсам коммун, в людях и деньгах. Если финансы большинства городов собственно Франции находились в серьезном расстройстве к концу XIII века, муниципалитеты обвиняли, не без оснований, королевскую фискальную политику в самом широком участии в их крахе.[16] До такой степени, что ордонансы 1262 года были составлены скорее, кажется, для того, чтобы люди короля были точно осведомлены о ресурсах каждой общины и чтобы таким образом облегчить установление новых налогов. Они санкционируют взятие коммун под опеку, согласно теории Бомануара, но опеку более выгодную опекуну, чем подопечным. Впрочем, они, вероятно, вышли из употребления около 1282 года: в конце XIII века офицеры короля вмешивались в управление муниципальными финансами лишь по исключению.

Вне городов, в деревнях, была огромная темная плебейская масса, страдающая и варварская. Лишь однажды, при Людовике IX, она выплывает на поверхность, взволнованная бурей, в одной вспышке.

ПАСТУШКИ.

При вести о несчастьях короля и крестоносцев в Египте, около Пасхи 1251 года, большое волнение сострадания потрясло население севера Франции. Толпы несчастных, мужчины, женщины и дети, бродили из деревни в деревню; они шли освободить короля, завоевать Иерусалим. Скоро они образовали орды. Появился вождь. Откуда он был? Современники не знали: они говорят, что это был старик, лет шестидесяти, бледный, худой, с длинной бородой, который говорил увлекательно по-французски, на tiois (фламандском) и по-латыни; его называли «магистром из Венгрии»; считалось, что он держит в сжатом кулаке хартию Святой Девы, поручившей ему свою миссию. Из Брабанта, Эно, Фландрии, Пикардии ватага «пастухов» покатилась за несколько недель до Парижа, нарастая в пути бродягами, ворами и девками! Народ Франции, если верить итальянцу Салимбене, был настроен против официальной Церкви, которая, после того как рекомендовала египетскую экспедицию, бросала крестоносцев на произвол судьбы, с самыми недоброжелательными чувствами: «Французы, – говорит Салимбене, – богохульствовали в то время: когда братья-проповедники и братья-минориты просили милостыню, люди скрежетали зубами и, при виде их, давали другим бедным, говоря: Возьми это, во имя Магомета, более могущественного, чем Христос». Несомненно, что пастухи, гнавшиеся за клириками, были сначала хорошо приняты. Буржуа Амьена, считая их «святыми людьми», снабдили их припасами. Под Парижем их было шестьдесят тысяч (?),[17] с оружием и знаменами. «Их вождь, – писал кустод францисканцев Парижа своим братьям в Оксфорд, – благословляет народ, проповедует, раздает кресты; он изобрел новое крещение, творит ложные чудеса. По его прибытии в Париж таково было народное волнение против клириков, что за несколько дней было убито, брошено в воду, ранено их великое число; кюре, служивший мессу, был обобран с ризы, его увенчали розами в насмешку…» Говорили, что магистр из Венгрии, принятый королевой Бланкой то ли в Мобюисоне, то ли в другой королевской резиденции окрестностей, так хорошо ее «очаровал», что королева и ее Совет «считали добрым то, что он сделает».

Покинув Париж, пастухи, опьяненные своей популярностью и силой, разделились на несколько отрядов. Одни пошли в Руан; они проникли в собор и в архиепископский дом, откуда изгнали клириков. Другие, под предводительством Магистра, совершили триумфальный вход в Орлеан 11 июня; там Магистр еще проповедовал; произошла драка, в которой были убиты клирики университета; как в Париже, как в Руане, как в Амьене, буржуа, открывшие ворота своего города, несмотря на представления епископа, не воспротивились эксцессам. В Туре францисканцы и доминиканцы много пострадали от ярости пастухов, которые таскали их по улицам, полуголых, грабили их церкви и разбили, кажется, нос у статуи Девы. Только тогда удалось убедить королеву вмешаться. Клирики рассказывали ужасные вещи о магистре из Венгрии: это был монах-апостат, некромант, обучавшийся в школах Толедо, который обещал султану Египета выдать ему бедняг, которых увлекал за собой; он установил многоженство в своем лагере. От такого опасного персонажа надо было избавиться. Это было легко: пастухи все более рассеивались; они были теперь в Нормандии, Анжу, Бретани, Берри. И они губили сами себя: в Бурже, откуда клирики удалились перед их прибытием, они напали на евреев и даже на жителей. На них бросились; и Магистр из Венгрии погиб в сражении близ Вильнёв-сюр-Шер. Остатки ватаги тут же принялись преследовать с рвением. Они разбежались во все стороны; их вешали вплоть до Эг-Морта, до Бордо, до Англии. «Говорят, – продолжает кустод францисканцев Парижа, – что они имели намерение: 1) уничтожить духовенство, 2) упразднить монахов, 3) напасть на рыцарей и дворян, дабы эта земля, таким образом лишенная всех своих защитников, была лучше подготовлена к заблуждениям и вторжениям язычников. Это правдоподобно, тем более что множество неизвестных рыцарей, одетых в белое, только что появилось в Германии…» Матвей Парижский сообщает, что в багаже пастухов, которые были взяты и казнены в Гаскони, нашли порошки ядов и письма султана.

Как все движения того же рода, нередкие в Средние века, эта антиклерикальная жакерия не имела никаких последствий.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[1] Ш. Бемон: Кампания в Пуату, 1242-1243, в Annales du Midi, т. V, 1893.

[2] Таким образом, у моста Тайлебурга не было боя, хотя на этом месте 22 июля 1892 года была открыта памятная стела.

[3] А. Молинье: Экспедиция Тренкавеля, в Histoire générale de Languedoc, т. VII, 1879, стр. 448.

[4] Генрих III, после подчинения графа Тулузского, слабо попытался бороться еще на суше и на море. Но поскольку он потерпел неудачу при осаде Ла-Рошели, перемирие было заключено с ним на пять лет в апреле 1243 года.

[5] Э. Берже: Святой Людовик и Иннокентий IV. Исследование отношений Франции и Святого Престола.

[6] В январе 1247 года Иннокентий приказал архиепископу Руанскому «заставлять проповедников рассказывать народу о преступлениях Фридриха». Далее мы увидим, что правительство Филиппа Красивого также заставляло проповедников «рассказывать народу» о «преступлениях» Бонифация.

[7] Historiens de la France, т. XXI, стр. 770. Раздражение усиливалось порочными и произвольными способами взимания. «В Галликанской церкви были большие роптания, – говорит лиможский хронист, – потому что для оценки стоимости бенефициев не полагались на заявления бенефициариев». Святой Престол, нуждаясь в деньгах, часто получал авансом от банкиров суммы, причитавшиеся с десятин и займов; он нес затем свою долю ответственности за притеснительные процедуры, которые агенты Бонавентуры ди Бернардино и компаньоны возбуждали против должников. Отлучения, получаемые папскими банкирами против прелатов, не желавших подчиняться их часто ростовщическим требованиям, вызывали, естественно, скандал.

[8] Эти «тиранические вымогательства» казались еще слишком умеренными народному мнению. Некоторые современники свидетельствуют об этом, в частности артуасец Роберт, автор Vers de la Mort, и парижанин Рютбёф. «Всегда готовые брать как угодно, – говорит Роберт о светских и регулярных клириках, – и искать уловок, чтобы не отдавать». «Что им за дело, – говорит Рютбёф, – до несчастий Христианства! Как вернуть это золото, что они скопили у себя, отказываются извергнуть и что составляет их силу?»

[9] В 1268 году Людовик IX просил папу продлить еще на один год трехгодичную десятину, вызвавшую столько негодования, но на этот раз Климент IV посоветовал умеренность.

[10] Достоверно, что подавляющее большинство епископских кафедр и аббатств было к концу правления Людовика IX жестоко обременено долгами. Почти нигде обычных ресурсов церквей не хватало на погашение авансов, выданных ломбардскими банкирами под условием процентов; и расплачивались лишь для того, чтобы получить возможность заключать новые займы.

[11] Инквизиторы, зарезанные в замке Авиньона в ночь с 28 на 29 мая 1242 года, были причислены к лику блаженных как мученики шестьсот лет спустя Пием IX.

[12] Согласно этому компромиссу, фьефы, находившиеся в зависимости от епископства и подлежавшие конфискации, делились на две равные части, заинтересованный епископ сохраняя право выкупить королевскую долю в течение двух месяцев; по истечении этого срока король был обязан уступить эти территории лицу того же состояния, подчиненному тем же обязанностям, что и прежний владелец; движимое имущество оставалось за Короной. В виде исключения, в епархии Альби энкуры делились между епископом и королем.

[13] А. Жири: Документы об отношениях королевской власти с городами во Франции с 1180 по 1314 год, 1885. А. Молинье: Очерк управления святого Людовика и Альфонса Пуатье в Лангедоке, извлечение из т. VII Histoire générale de Languedoc, стр. 98.

[14] Одновременность движения, быть может, согласованного, быть может, вызванного заразительностью примера, была отмечена для пяти фламандских городов Анри Пиренном, История Бельгии (1900), стр. 352. Но движение было более обширным.

[15] П. Виолле: Установления святого Людовика, 1881-1886.

[16] А. Уари: Установления Руана, 1883, т.1, стр. 42. Вот, в качестве примера, жалобы, представленные королевскому двору магистратом Нуайона 7 апреля 1260 года: «Когда король отправился за море (в 1248 году), мы дали ему 1500 ливров, и, когда он был за морем, королева, дав нам понять, что королю нужны деньги, мы дали ей 500 ливров. Когда король вернулся из-за моря, мы одолжили ему 600 ливров, но получили обратно лишь 100 и оставили ему остальное. Когда король заключил мир с королем Англии, мы дали ему 1200. И каждый год мы должны королю 200 турских ливров за причину коммуны, которую мы держим от него; и наши подарки приезжающим и уезжающим обходятся нам, в хороший и плохой год, в 100 ливров или более. И когда граф Анжуйский, брат короля, был в Эно, нам дали знать, что ему нужны сержанты для охраны его фьефа; мы послали ему пятьсот, что стоило нам по меньшей мере 500 ливров. Когда упомянутый граф был в Сен-Кантене, он вызвал коммуну Нуайона, и она отправилась туда для охраны его особы, что стоило нам добрых 600 ливров, и город Нуайон сделал все это для графа в честь короля. После, при выступлении армии, нам дали знать, что граф нуждается в деньгах и что будет подлостью, если мы ему не поможем; мы одолжили ему 1200 ливров, из которых мы оставили ему 300, чтобы получить расписку, скрепленную печатью, на остальные 900». (А. Лефранк, История города Нуайона, стр. 223.) Сравните с рекламациями консулов Але в 1247 году (А. Бардон, История города Але, стр. 67.) О беспорядках, вызванных сбором королевской тальи в Аррасе в 1269 (?) году, см. Г. Ги, Очерк об Адане де ла Але, 1898, стр. 87 и след.