Полная версия
Анна Степь
Сказки темного леса
Глава 1
Стояли Святки, время самое тайное, меж Рождеством да Крещением, когда небо близко-близко к земле подступает, а по белому свету гуляет нечисть разная, да и сам черт под окнами подслушивает. В деревне той было три сестры. Все трое кручинистые да привередливые.
· Гордюха- старшая, краса ненаглядная. Считала, что все ей должны. Душа ее горела ярким, но холодным огнем – гордыней.
· Завидуха- середняя. Все ей чужое казалось лучше, слаще. Душа ее тлела темным угольком- завистью.
· Тоскуха- младшая. По судьбе своей неведомой томилась. Душа ее была как мутное оконце- полна тумана и тоски.
Вот и задумали они в самую глухую ночь на Крещение, когда праведные люди на иордань идут, судьбу свою вызнать не молитвой, а ворожбой. Пошли не куда-нибудь, а в баенку на покосившихся ножках,что стояла над самым омутом. Место то было нечистое- говорили, там банник старый, да не простой, а свататый. Замужних не трогал, а девиц невестящихся к себе в приказчицы звал.
Принесли они не церковные свечи, а сальные огарки, что в поминальные дни на могилках ставят. Зеркало было одно на всех-бабушкино, найденное в сундуке,старое да щербатое .В нем лица казались мертвыми да синими, будто у утопленниц.
Стала Гордюха перед стеклом, свечу зажгла. Глядит, а в зеркале не она, а палаты царские, и на троне сидит молодец:лицом ясен, очи соколиные, весь в золоте да самоцветах. Сердце у девицы екнуло .
– Покажись, суженый-ряженый! – шепчет. Будь ты царевич, будь ты воевода, будь ты лучше всех!
Зеркало пошевелилось, будто вода в омуте. И голос оттуда прозвучал, сиплый да ласковый:-
Все твое будет. Отдай лишь зернышко гордыни своей на семя. Не все,зернышко.
Обрадовалась Гордюха. «Зернышко – не жалко». Отщипнула она от сердца своего самый яркий уголочек, где жила ее спесь нутряная, и бросила в зеркало. Оно сверкнуло и поглотило. А видение стало яснее- молодец улыбнулся, руку протянул. Но в ту же минуту спина у Гордюхи согнулась едва заметно, будто тяжесть невидимую навалили, а в глазах, где был огонь, появился тусклый, самодовольный блеск.
На другую ночь пришла Завидуха. Увидела в зеркале не палаты, а несметные богатства: сундуки с жемчугом, золотом да камнями самоцветными ,скатерти-самобранки, слуг невидимых.
– Хочу такого суженого, чтоб сокровищ его не счесть!-вздохнула она.
И слышит шепот из глубины стекла:
– И будет. Отдай искорку зависти своей на растопку. Искорку.
Завидуха, не раздумывая, вынула из груди тот самый тлеющий уголек , что жег ее изнутри при виде чужого добра, и сунула в зеркало. Оно затлело багровым светом. Богатства заиграли, заблистали. Но у самой Завидухи волосы, еще вчера густые, стали редкими да тусклыми, а ладони сухими и кривыми.
Пришла Тоскуха в последнюю, самую страшную ночь перед Крещеньем. Увидела она в зеркале не вещи, а любовь всенародную. Толпы людей, что смотрят на нее с обожанием, а в центре- суженый, лицом хоть и не ясен, но желанный всеми.
– Хочу, чтоб меня все любили, чтоб была я желанней всех! -сказала она.
И эхо из омута стеклянного ответило:
– Станешь. Отдай лишь туману тоски своей горсточку. Горсточку.
Собрала Тоскуха с души своей тот мутный, тяжелый туман, что вместо сердца носила, и вылила в зеркало. Оно заволоклось молоком, а потом прояснилось, показав лик прекрасный, но бездушный. А у Тоскухи на щеках, еще недавно румяных, выступили желтые пятна, а в груди, где была тоска, образовалась пустота.
Не стали они ждать, когда суженые явятся. Сами пошли в мир – Гордюха искать своего царевича, Завидуха- богатства, Тоскуха- любви.
Но Гордюха не могла уже гордиться по-настоящему. Ее гордыня, лишенная сердца, стала пустой спесью, которая отталкивала всех. Царевичи, встречавшиеся ей, быстро теряли интерес к красавице со сгорбленной спиной и взглядом пустым. Она старела не по дням, а по часам, превращаясь в сварливую, надменную старуху, забывшую даже, как выглядело то зеркальное видение.
Завидуха нашла богатство, но не могла ему радоваться. Зависть ее, лишенная огня, превратилась в вечный, тупой голод, который не утоляли никакие сокровища. Она стала скрягой, седой и дрожащей над каждой монетой, не помнящей, зачем они ей.
Тоскуха стала желанной, но не могла чувствовать любви. Пустота в груди притягивала к ней людей, как могильный холод, но сама она была как красивая, застывшая маска. Молодость ее ушла в одну ночь, оставив после себя высохшую, вечно улыбающуюся куклу.
А в той баенке на покосившихся ножках с тех пор стоит туман. И если в крещенскую ночь заглянуть в разбитое оконце, можно увидеть три сияющих призрака в том старом зеркале: яркое зернышко гордыни, багровую искорку зависти и клубящийся туман тоски. Они там живут, сверкают и ждут новых неразумных девиц.
А три сестры? Бродят они где-то меж людьми. Старые, пустые, забывшие самих себя. Ведь отдали они баннику сватальному не что-то малое, а семя, искру и суть своих душ. И нет у них теперь ни гордости, чтобы выпрямиться, ни зависти, чтобы жаждать, ни тоски, чтобы чувствовать. Одни лишь скорлупки, по которым ветер святочной ночи навеки гуляет.
08.01.2026
Анна Степь