ЦИКЛ «СЛАВЯНСКОЕ ФЭНТЕЗИ» : КНИГА 2 СТРАЖ ЧЕРТЫ

– Не сам Разлом. Его… преддверие. Стройплощадку, – пояснил Лесовик. – Место, где они готовят силы. Капище. Его и атакует Хозяин. А вам – сюда. – Он ткнул пальцем в точку перед стёклышком. – Узкое место, тропа между двумя ледяными скалами. Их сторожевая застава. Малая. Если Хозяин оттянет большие силы, вы сможете просочиться, посмотреть, а потом… – он развел руками.

– А потом вернуться живыми, – закончил за него Тихон. – Самое сложное.

Наступил вечер первого дня. После совета я отправился в ту самую рощу с гигантским пауком, что была неподалеку. Не за шелком, а за тишиной и проверкой связи. Место было гиблое, даже духи обходили его стороной, но сейчас здесь была мертвая, чистая тишина, нарушаемая только хрустом моего собственного шага по насту. Идеальный полигон.

Я встал посреди поляны, где когда-то нашел первые следы не своего мира. Закрыл глаза. Вдох. Выдох. В груди зашевелилось, заурчало. Не просилось наружу, а прислушивалось. Зеленое Семя тянулось к спящим корням могучих сосен, к крошечным лишайникам под снегом. Синее – к инею на ветвях, к ледяным иглам, свисающим с сучьев. Я не пытался ничего вырастить. Я пытался ощутить границу.

И она проявилась. Не линией, а… звуком. Вернее, его отсутствием. Со стороны леса, от чащи, доносился привычный, сонный гул спящей жизни – замедленное сокодвижение, скрип дерева от мороза, мышиная возня под двухметровой толщей снега. А с севера, от болот и дальних холмов, тянулась полоса немоты. Не тишина, а именно выжженная, стерильная пустота в мировом шуме. Как глухота после взрыва. Там и было их капище.

Я попытался послать туда щуп – тончайшую нить сознания, сплетенную из обеих сил. Получилось что-то вроде моего утреннего ростка – зелено-синяя пси-сосиска. Она проползла метров тридцать в сторону немоты и… уплыла. Не оборвалась. Не была отражена. Ее просто перестало быть, словно она вышла за край реальности. Меня бросило в холодный пот, не от усилия, а от осознания. Там был не просто холод. Там была инаковость. Другая физика, другая магия. Чуждая.

«Ну что ж, – подумал я, открывая глаза. – Значит, будем ломать чужую физику. Своим, родным хаосом».

На обратном пути меня догнал запыхавшийся подросток, один из местных пацанов, что раньше, бывало, дразнили «барчука».

– Боярин! Боярин Иван! – кричал он, путая титулы. – К вам гости! Из Городка! Княжеские!

В горле запершило.

Не вовремя. Совсем не вовремя.

У ворот форпоста действительно стояли сани, куда более богатые, чем у лесных духов. Княжеская упряжка. Возле них, постукивая кнутовищем по голенищу сапога, похаживал человек в дорогой, подбитой куницей шубе. Рядом – десяток стражников в добрых кольчугах и с княжескими нашивками. И один, отдельно – в монашеской рясе, но с таким надменным лицом, что любо-дорого посмотреть.

Я подошел, собирая на лице подобие учтивой маски.

– Барон Дубровский, – представился я. – Чем обязан?

Человек в шубе окинул меня оценивающим взглядом, от сапог до лица, задержался на глазах. Его собственные были холодны и проницательны.

– Боярин Лаврентий Воронцов, от князя Владимира Всеславовича, – отчеканил он. – Прибыл для инспекции вверенных тебе земель и… проверки хода выполнения твоей миссии по защите границ. – Он сделал небольшую, но многозначительную паузу. – А также для сопровождения отца Игнатия, брата из Святейшей Академии Магии, пожелавшего лично убедиться в… природе угрозы, о которой столько говорят.

Монах-маг кивнул мне, не удостоив улыбки. Его взгляд скользнул по стенам, по людям, и в нем читалось явное презрение ко всей этой «деревенщине».

«Волынский подкопался, – молнией пронеслось у меня в голове. – Прислал своих людей под благовидным предлогом. И прицепил мага из Академии – чтобы разобраться, что я за фрукт и можно ли мою силу взять под контроль».

– Милости прошу в усадьбу, – сказал я, широко жестикулируя к воротам. Внутри все сжалось. У нас четыре дня до похода. И теперь под боком – княжеские шпионы и ученый инквизитор. Веселуха начиналась прямо сейчас.

Боярин Воронцов, проходя мимо, тихо, так, чтобы слышал только я, бросил:

– Князь велел передать: «Дружина у тебя хорошая. И земля крепчает. Не забывай, кто тебе эту дружину дал». Намек был прозрачнее зимнего воздуха.

«Не забывай, кто хозяин», – перевел я про себя. Хорошо. Буду помнить. А пока что хозяину надо показать картинку благонадежности и тяжелого труда. И спрятать от его глаз лесных духов, Болотника, Зину и все приготовления к походу в самое пекло.

Как говаривал мой тренер в прошлой жизни: «Когда судья подкуплен, а соперник сильнее – бей не в лоб, бей в корпус. Изматывай. И ищи момент для одного, но точного удара».

Момент наступит через четыре дня. А пока – придется изматываться на дипломатическом ринге.

День второй

Инспекция началась на рассвете. Боярин Воронцов оказался не просто чиновником – он был дотошным бухгалтером от власти. Он пересчитал каждое бревно в частоколе, каждую кадку с солониной в амбаре, каждого мужика в строю. Его взгляд, холодный и неумолимый, выискивал щели – и в стенах, и в нашей истории.

Отец Игнатий, маг из Академии, держался особняком. В его руках был посох из темного дерева с навершием в виде замерзшего кристалла – странный симбиоз, напоминающий мой собственный. Он не касался ничего, но его пальцы шевелились в воздухе, будто перебирая невидимые нити магии. Он внюхивался в пространство, и я видел, как его взгляд задерживается на местах, где накануне стояли лесные духи, или на мне самом – дольше, чем того требовала вежливость.

– Пять новых изб, – констатировал Воронцов, делая отметку на вощеной дощечке. – Без санкции княжеской строительной палаты. Древесина, полагаю, взята самовольно из заповедной Чащобы?

– С разрешения Хозяина леса, – парировал я, глядя ему прямо в глаза. – Для защиты его же границ от общей угрозы. Угрозы, о которой князю докладывали.

– «Хозяин леса», – боярин усмехнулся беззвучно. – Удобно. Нельзя проверить, нельзя оспорить. А эти… личности? – Он кивнул в сторону Клыка и его людей, которые грузили тюки с провизией на дальнем конце двора. – Беглые смерды? Половецкие лазутчики? Кто они?

– Охотники на нечисть, – ответил я, не моргнув. – Нанятые на свои средства. Их знание леса не раз спасало поселение.

Воронцов хмыкнул, явно не веря. Но придраться было не к чему – формально я как Стражник имел право нанимать вспомогательные отряды.

Тем временем отец Игнатий приблизился к месту, где мы вчера хоронили погибшего дружинника, того, что пал от кристаллической стрелы. Могила была далеко, за частоколом, на освященной земле у старой часовенки. Но маг остановился, повернулся к ней лицом и поднял руку. Кристалл на его посохе вспыхнул тусклым синим светом.

– Здесь лежит павший от неестественной хвори, – сказал он нараспев. Его голос звучал металлически, без тепла. – Земля скорбит. Воздух помнит холод. Позвольте, барон, осмотреть тело.

– Тело предано земле по христианскому обычаю, – жестко ответил я, подходя. – Тревожить покойного – грех.

– Грех – оставлять заразу неисследованной, – парировал Игнатий. Его глаза сузились. – Академия должна понять природу этой… кристаллизации. Чтобы противостоять ей.

Между нами натянулась невидимая струна. Он чувствовал силу Безмолвия во мне. Я чувствовал в нем не просто любопытство ученого, а голод коллекционера, стремящегося заполучить диковинный образец.

– Осмотр тела невозможен, – повторил я. – Но я могу показать вам кое-что другое.

Я повел их к дальнему складу – низкому, крепкому срубу, стены которого были обмазаны глиной с толченым серебром и солью. Внутри, в лучах света из маленького окошка, лежали на грубом полотне несколько предметов: обломок синего кристаллического клинка, кусок оплавленного, словно стекло, дерева и несколько серебристых, застывших капель – слезы пустышки-человека.

– Трофеи с последнего нападения, – сказал я. – Брать голыми руками нельзя. Обжигает душу.

Отец Игнатий, забыв о надменности, жадно шагнул вперед. Он вытащил из складок рясы тонкий серебряный пинцет и лупу в оправе из кости.

– Изумительно, – прошептал он, рассматривая клинок. – Структура… абсолютно упорядоченная. Ничего лишнего. Магия, застывшая в идеальной форме. Не хаос стихий, а… математика. – Он повернулся ко мне. – Как вы их остановили?

– Живым огнем, солью и яростью тех, кто защищал свой дом, – ответил я уклончиво.

В этот момент снаружи донесся крик, быстрый, перекрываемый свистом ветра. Но я узнал голос – Зины. Кричала она не от страха, а в предостережение.

Я выскочил из склада. На дворе царило смятение. Люди Воронцова схватились за оружие. Мои дружинники бросились к стене. В центре двора стояла Зина, ее палка была направлена не на ворота, а на… боярского писца, юношу, что все это время тихо сидел в санях и что-то записывал.

– Он пустой! – выкрикнула вещунья. – Внутри него – дыра! Тишина!

Юноша-писец поднял голову. Его лицо было бледным, обычным. Но глаза… глаза стали стеклянными. Без выражения. Он открыл рот, и из его горла вырвался не звук, а вихрь мельчайшей ледяной пыли, который с свистом понесся прямо к отцу Игнатию и боярину Воронцову.

Все произошло за секунды.

Раз. Тихон, стоявший ближе всех, рефлекторно швырнул в лицо юноше горсть соли из мешочка на поясе. Пыль на миг рассеялась, зашипела.

Два. Волконский, выходивший из штабной избы, метнул одну из своих восковых шаров. Она угодила писцу в грудь, разбилась, и оттуда брызнула липкая, дымящаяся жидкость – тот самый реактив. Тело юноши затрещало, покрываясь черными прожилками.

Три. Но ледяная пыль уже достигла цели. Отец Игнатий вскинул посох. Кристалл вспыхнул, создав перед ним мерцающий щит. Пыль осела на нем, превращая магический барьер в хрупкую ледяную корку. Маг побледнел, на его лбу выступил пот – он удерживал щит, но это стоило ему огромных усилий.

Четыре. Воронцов отпрыгнул, но край его шубы накрыло облачко пыли. Дорогая куница моментально посерела, стала ломкой, как старый пергамент.

А я… я почувствовал зов. Холодный, беззвучный, идущий от писца. Это был сигнал. Призыв. Не ко всем. Ко мне. Ко второй, синей половине моей сущности. Он обещал порядок, покой, вечную ясность без этой мути боли, страха, ответственности.

И я ответил. Но не так, как хотел он.

Я не пошел на зов. Я вонзил посох в землю и выпустил наружу не волю, а хаос своих двух природ. Не умея их толком сплавить, я просто столкнул лбами.

Из-под снега вокруг писца взметнулись шипастые побеги брусники, но они тут же покрылись синим льдом и, ломаясь, впивались в его ноги, сковывая. Из моей ладони вырвался сгусток зеленой энергии, который, пролетев полпути, оброс кристаллическими шипами и вонзился в грудь юноши уже как ледяной осколок, несущий в себе яд жизни.

Писец замер. Его стеклянные глаза обратились на меня. В них не было ненависти. Было… любопытство. И разочарование. Потом его тело рассыпалось – не в кровь и кости, а в кучу серой, безжизненной пыли и несколько мелких, потускневших синих кристаллов.

Тишина повисла тяжелым пологом. Пахло гарью, кислотой и морозом.

Первым пришел в себя Воронцов. Он срывал с себя испорченную шубу, его лицо перекошено от ярости и страха.

– Что… что это было?! – выкрикнул он. – Это твой человек?! Диверсант?!

– Нет, – холодно ответил я, выдергивая посох. – Это был их человек. Заранее внедренный. «Безмолвные» умеют не только нападать открыто. Они умеют подменять. Заражать. Делать из людей таких вот… спящих агентов. Ваш писец, скорее всего, был подменен давно. Может, еще в Городке. Его привели сюда, чтобы он увидел всё. И, видимо, чтобы устранить вас, боярин, и мага, если представится случай.

Отец Игнатий опустил посох. Ледяной щит рассыпался с тихим звоном. Он тяжело дышал, но его взгляд горел уже не просто любопытством, а осознанием реальной угрозы.

– Они… могут проникать так глубоко? – прошептал он.

– Как видите, – сказал Волконский, подходя и осторожно подбирая пинцетом один из потухших кристаллов. – Их агент провел среди нас несколько часов. Никто ничего не заподозрил. Пока его не тронула истинная вещунья. – Он кивнул на Зину.

Старуха, вся, дрожа, опиралась на палку.

– Пустота в нем зияла… Давеча, за трапезой, я рядом сидела – а от него ни запаха, ни тепла не шло. Пока не глянул он на тебя, барчук, да на мага этого. И в пустоте той что-то шевельнулось… Зашевелилось голодно.

Воронцов, сбросив шубу, стоял в тонком кафтане, трясясь от холода и потрясения. Его инспекция превратилась в бойню, а сам он стал мишенью. Это ломало все его схемы.

– Князю будет доложено, – сказал он, но уже без прежней уверенности. – Об этом… проникновении.

– Князю стоит проверить всех, кто к нему близок, – мрачно заметил Волконский. – Если они смогли подменить писца, то кого угодно.

Вечером второго дня атмосфера в форпосте была наэлектризована. Воронцов и его стражники заперлись в отведенной им избе, явно опасаясь не внешней угрозы, а внутренней – а вдруг еще кто-то из них «пустой»? Отец Игнатий попросил аудиенции у меня наедине.

Мы сидели в моем кабинете. Маг отпил глоток горящего сбитня и поставил кружку.

– Я прибыл с предубеждением, барон, – начал он прямо. – В Академии считают историю с «каменной чумой» или паникой невежд, или происками темных культов. Мой орден… мы изучаем пограничные состояния материи, редкие формы магии. В том числе – кристаллическую. Я думал, вы или шарлатан, или носитель некой интересной мутации. Но то, что я увидел сегодня… – он сделал паузу, – это вне академическая угроза первого порядка. Агент, способный к абсолютной мимикрии. Магия, не подчиняющаяся известным законам. И вы… – его взгляд уперся в меня, – вы каким-то образом сопротивляетесь ей. Более того, вы используете ее часть. Как?

– Я принял яд в малых дозах, чтобы выработать иммунитет, – сказал я, цитируя чью-то древнюю мудрость, всплывшую в памяти.

– Опасно. Безумно опасно. Вы балансируете на грани, барон. Ваша аура… она раздвоена. Я вижу бурлящую зелень жизни и… статичную синеву абсолютного нуля. Они не смешиваются. Они воюют. Вам не выиграть эту войну вечно.

– Мне и не нужно вечность, – огрызнулся я. – Мне нужно выиграть сейчас. Чтобы мои люди дожили до весны. Чтобы лес не стал садом камней. Вы, Академия, можете помочь? Или только изучать и осуждать?

Игнатий задумался, крутя в пальцах свой кристалл.

– Официально – нет. Академия нейтральна, а князь… у князя свои игры. Но неофициально… – Он посмотрел на дверь, будто проверяя, нет ли там слушателей. – Есть архивы. Запретные. Где хранятся записи о первом призыве. О том, как и зачем столетия назад некто приоткрыл дверь в их мир. И о том, что может быть ключом к ее закрытию. Камень-Певец. Артефакт погибшей расы.

– Где он? – спросил я, чувствуя, как учащается пульс.

– Никто не знает. Легенды говорят – он разделен на три части после той войны. Одна, возможно, в руинах на севере, за землями половцев. Другая… возможно, в самых старых склепах под Академией. Третью искали, но не нашли. Я могу… предоставить вам карты. Копии манускриптов. Тайно. Но за это будет цена.

– Какая?

– Образцы. Реальные образцы их материи. И… возможность изучать вас. Без вреда для вас. С согласия. Мне нужно понять механизм симбиоза. Это может быть ключом к защите других.

Сделку с дьяволом предлагал не дьявол, а ученый в рясе. Но иного выбора не было. Я кивнул.

– Договорились. После… после нашей вылазки. Если вернемся.

– Вылазки? – насторожился Игнатий.

– Через три дня, – сказал я, вставая. – Мы идем к их порогу. Узнать, что они строят. И, если повезет, найти слабину в их броне. Ваши карты и знания могут спасти нам жизни.

Ночь опустилась, черная и звездная. На стене дежурил удвоенный караул. Я стоял на башне, глядя на лес. Из избы Воронцова доносился приглушенный спор. Они боялись. Хорошо. Испуганный враг – уже не так опасен. Но он же – и непредсказуем.

Из темноты, бесшумно, как тень, ко мне подошел Елисей-Лесовик.

– Хозяин передает: приготовления идут. Их сторожевая застава усилена. Они почуяли угрозу. Но и отвлечение будет мощным. Мы ударим на рассвете безлунной ночи. «А вам…» —он протянул мне маленький мешочек из бересты, перевязанный лыком. – Возьми. Земля с порога Сердцевины. И иней с первого утреннего листа. Смешаешь с кровью – твоя тропа станет невидима для их «пустого» взора. Но ненадолго. Пока луна не выглянет.

Я взял мешочек. В нем чувствовалась двойная сила – живая мощь древнейшего Древа и первозданная чистота зимнего зачина.

– Спасибо.

– Не благодари. «Мы все в одной лодке», —сказал Лесовик. – И лодка эта плывет в водопад. Греби, носитель. Греби изо всех сил.

Он растворился в темноте. Я остался один под холодными звездами, сжимая в руке берестяной мешочек. До вылазки – два дня. Два дня до прыжка в неизвестность. А вокруг – княжеские интриги, академическое любопытство, страх своих же людей и тихий, неумолимый зов ледяного порядка, шепчущий из глубины моей собственной груди.

Но был и другой шепот. Шепот Марфы, ставящей на стол горшок с щами. Скрипение Тихонова точильного камня о сталь. Грубый смех Клыка у костра. Шум жизни. Тот самый шум, ради которого стоило идти на самый край. И ломать там всё, что встанет на пути.

День третий

Третий день начался со скандала. Боярин Воронцов, отогревшись и придя в себя после шока, предъявил ультиматум.

– Ситуация вышла из-под контроля, – заявил он, собрав нас в той же большой избе. Его лицо было подобно натянутой тетиве. – Наличие вражеского агента в моей собственной свите доказывает, что угроза имеет системный характер. Я обязан доложить князю и взять командование обороной форпоста на себя, до получения дальнейших указаний.

Тишина в избе стала гулкой. Тихон медленно положил руку на рукоять топора. Клык усмехнулся, обнажив желтый клык, давший ему прозвище. Даже Волконский перестал чистить свои стеклянные ампулы.