Шёпот портрета

– Ты… ты там одна? – спросил он наконец, и в его тоне появились профессиональные нотки.

– Со мной хозяйка, Анастасия Филипповна Волкова. Она обнаружила тело. Я его осмотрела, не трогала. Жду тебя.

– Боже правый… Ладно. Сиди там. Ничего не трогай. Я… я вызову наряд и СК. Сам буду через двадцать минут. Держись, Вер.

Он положил трубку. Вера опустила телефон. «Держись». Странное слово. Она и держалась. Весь этот год. Но сейчас оно звучало не как пустая поддержка, а как инструкция к действию.

– Милый мальчик, – заметила Анастасия Филипповна, туша папиросу о подошву ботинка. – Всегда таким был. Чуть что – бросается на помощь. Правда, помощь его часто напоминает медвежью услугу. Ну что, пойдём ждать в более… презентабельной обстановке? В библиотеке сейчас пахнет не очень.

Они вернулись в гостиную. Вера села в кресло, снова оказавшись под взглядом портрета. Теперь этот взгляд казался ей не просто осведомлённым, а оценивающим. Как будто Мария Волкова с высоты своего века наблюдала за разворачивающимся спектаклем и пыталась понять, справятся ли новые актёры.

– Расскажите о Петре Ильине подробнее, – попросила Вера, включая диктофон и кладя его на столик между ними. – Всё, что знаете.

– Что рассказывать? Человек-невидимка. Приходил утром, уходил вечером. Работал в библиотеке. Иногда брал документы домой. Пил чай, который я ему ставила, всегда с двумя кусками сахара. Говорил мало. Но когда говорил – только по делу. Спрашивал про даты, про родственные связи, про семейные легенды. Особенно его интересовал период 1917-1919 годов. Исчезновение бабушки Марии. Пропажа бриллианта.

– А вы? Вас это не интересовало?

Анастасия Филипповна усмехнулась – сухим, коротким звуком.

– Дорогая, я прожила в этом доме восемьдесят два года. Всё, что можно было узнать из бумаг, я узнала. А то, что в бумагах не записано… это знает только дом. И он не спешит делиться. Я научилась не задавать лишних вопросов. Ильин не научился. Он рылся в метрических книгах, в переписке, в счетах из магазинов. Он нашёл дневник горничной Марии – Аграфены. Глупая девка, писала с ошибками, но была наблюдательна. Из этого дневника он узнал про сеансы.

– Спиритические сеансы?

– Мания тогдашней интеллигенции. Бабушка увлекалась. Собирала гостей, вызывала «духов». По словам Аграфены, на одном из таких сеансов что-то пошло не так. Явился не тот, кого звали. Или явился слишком реально. После этого Мария заперлась в своей комнате на три дня, а потом приказала вынести из дома все зеркала. Кроме одного – в её будуаре. Это зеркало, кстати, до сих пор там. Завешено чёрной тканью.

Вера делала пометки в блокноте. «Сеансы. Зеркала. Испуг.»

– Ильин спрашивал об этом зеркале?

– Спрашивал. Я сказала, что оно там. Он просил показать. Я отказала. Не потому, что жалко. Просто… не надо туда лезть.

– Почему?

Старуха посмотрела на неё долгим, тяжёлым взглядом.

– Потому что некоторые двери лучше не открывать. Даже в собственном доме. Особенно в собственном доме.

Снаружи донёсся звук подъезжающих машин – сначала одна, потом ещё две. Хлопали дверцы, раздавались голоса. Орловская полиция и, возможно, следователь из районного центра прибывали на место.

Через минуту в дверях гостиной появился Константин Белов. Он был в слегка помятой форме, волосы всклокочены, но глаза ясные, настороженные. Увидев Веру, он слегка выдохнул, но его взгляд тут же переключился на Анастасию Филипповну, потом на портрет, и Вера увидела, как по его лицу пробегает тень суеверного страха. Костя вырос здесь. Легенды о доме Волковых он впитывал с молоком матери.

– Вера, – кивнул он, подходя. – Всё в порядке? Не тронула ничего?

– Всё по протоколу, – ответила она, вставая. – Тело в библиотеке. Похоже на цианид. Возле тела вот это. – Она протянула ему бумажный конверт с обгоревшим клочком. – И есть следы на ковре, похожие на влажную глину. Не из сада. Слишком тёмные.

Костя взял конверт, кивнул, но его внимание было приковано к старухе.

– Анастасия Филипповна. Объясните, пожалуйста.

– Что объяснять, Константин Игоревич? Проснулась, пришла в библиотеку – дверь приоткрыта, человек мёртв. Позвонила специалисту. Ждала. Всё.

– Специалисту? – Костя покосился на Веру.

– Я консультирую по психологическому профилю, – холодно сказала Вера. – Анастасия Филипповна обратилась ко мне вчера по поводу… странностей в доме. Сегодняшний визит был связан с этим.

– Странности, – повторил Костя без эмоций. Он явно не любил это слово. – Ладно. Сейчас придут ребята, всё оформят. Вам, Анастасия Филипповна, придётся проехать для дачи показаний. И вы, Вера.

– Я всё, что знаю, уже сказала, – пожала плечами старуха.

В этот момент в дверях появились двое оперативников в униформе и мужчина в гражданском – щуплый, с усталым лицом и портфелем. Следователь.

Началась процедурная суета. Оперативники оцепили библиотеку, следователь (представившийся Андреем Владимировичем) начал задавать вопросы. Вера давала показания чётко, по делу, как на допросе. Рассказала о запахе миндаля, о позе тела, о клочке бумаги. Упомянула о «влажных пятнах» на ковре, но не стала говорить о детском смехе. Это было не для протокола. Это было для неё.

Когда её спросили о мотивах, она сказала: «Архивист работал с семейными тайнами. Тайны могут быть опасны». Взгляд Анастасии Филипповны, поймавший её в этот момент, был полон странного одобрения.

Костя тем временем пытался расспросить старика Семёна, которого привели из сторожки. Садовник молчал, лишь мотал головой и тыкал пальцем в сторону дома, потом в землю. В конце концов, он достал из кармана потрёпанную записную книжку и карандаш, что-то написал и протянул Косте.

Тот прочитал и побледнел. Вера, стоявшая рядом, заглянула через плечо. Кривыми, дрожащими буквами было выведено:

«ОНИ НЕ ЛЮБЯТ ШУМА. ТЕПЕРЬ ОНИ ПРОСНУТЬСЯ»

– Что это значит, Семён? – тихо спросил Костя, но старик уже отвернулся и смотрел в землю, будто надеясь провалиться в неё.

– Он с войны, – пробормотал Костя, отходя от садовника. – Контузия, немой. Иногда пишет такое… эзопов язык.

– Или предупреждение, – так же тихо сказала Вера.

Костя посмотрел на неё, и в его глазах была не полицейская строгость, а давняя, детская тревога.

– Вера, ты не начинай. Этот дом… тут всё нечисто. И не в криминальном смысле. Просто… нехорошее место.

– Место – это место, Костя. Преступление совершают люди.

– А если не люди? – он спросил это шёпотом, почти неслышно, и тут же смутился, потупив взгляд. – Ладно, забей. Не обращай внимания. Работа есть работа.

Но семя было посажено. Вера смотрела, как оперативники выносят на носилках завёрнутое в чёрный пластик тело Петра Ильина. Серый свет из купола библиотеки выхватывал очертания свёртка, и на секунду ей показалось, что это не тело, а просто тень, пятно на реальности, которое теперь увозят, чтобы предать забвению.

Анастасия Филипповна, которую уводил к машине следователь, на прощанье обернулась и посмотрела прямо на Веру. Её губы сложились в нечто, что можно было принять за намёк на улыбку. Или за гримасу боли. Она что-то сказала, но с того расстояния Вера не расслышала. Позже, уже лёжа без сна в своей квартире, она будет снова и снова прокручивать этот момент и ей будет казаться, что старуха произнесла всего два слова:

«Началось. Добро пожаловать.»

А в библиотеке, на ковре, где час назад лежало тело, влажные пятна от «глины» медленно, почти неощутимо для человеческого глаза, начали темнеть и расползаться, принимая форму, отдалённо напоминающую человеческие ступни, смотрящие в сторону портрета Марии Волковой.

ГЛАВА 5. ПЕРВАЯ НОЧЬ БЕЗ СНА

Тишина в квартире Веры после возвращения из особняка была иной. Она не обволакивала, а давила. Это была тишина после громкого звука, который всё ещё стоял в ушах. Вместо трубы Чета Бейкера теперь звучали голоса: сухой голос Анастасии Филипповны, озадаченный – Кости, шепот… тот детский смех.

Вера стояла посреди своей гостиной, не включая свет. Сумерки сгущались за окном, окрашивая комнату в синеватую сталь. Она всё ещё чувствовала на пальцах призрачное прикосновение латекса перчаток, запах миндаля в ноздрях.

«Началось. Добро пожаловать.»

Что началось? Расследование убийства? Или что-то ещё?

Она встряхнулась, скинула плащ, подошла к рабочему столу – большому, старому, дубовому, который когда-то принадлежал её отцу. На нём царил безупречный порядок: стопки профессиональных журналов, ноутбук, лампа с зелёным абажуром. И теперь – два новых предмета, чуждых этому порядку. Бумажный конверт с обгоревшим клочком. И ключ.

Ключ она нашла в кармане плаща по дороге домой. Не свой, не квартирный. Старинный, железный, тяжёлый, с витым черенком и сложной бородкой. Он лежал в глубине кармана, завёрнутый в обрывок газеты 1970-х годов. Она не брала его. Не помнила, чтобы брала. Но он был там.

Она включила настольную лампу. Мягкий зелёный свет выхватил из темноты стол, создав уютный, изолированный мирок. Мирок фактов.

Первым делом – клочок. Она надела новые перчатки, аккуратно извлекла хрупкий треугольник бумаги и положила его под лупу на световую панель для чертежей (ещё один отцовский инструмент, которым она никогда не пользовалась по назначению). Бумага была плотной, верже, с характерными полосками. Водяные знаки проступили при ярком свете: герб Орловской губернии и буквы «Ф.А.П.» – Фабрика Алексея Павлова, работала до 1918 года. Бумага столетней давности.

Чернила – железистые, чернильно-коричневые, выцветшие до ржавого цвета. Почерк – женский, каллиграфический, с сильным нажимом. Не дневниковый, а скорее… эпистолярный. Отрывок из письма.

«…не могла позволить… проглотила свет… чтобы тьма не забрала…»

Последние слова обгорели. «Проглотила свет». Что это? Метафора? Безумие? Или описание действия? Свет… бриллиант? Легендарный волковский бриллиант называли «Утренней звездой», за его способность играть даже при слабом свете.

Вера сфотографировала клочок крупным планом, загрузила в ноутбук, усилила контраст. Ничего нового. Она откинулась на спинку кресла. Глаза горели. Голова была пуста и тяжела одновременно.

Ключ. Она взяла его в руки. Холодный, шершавый от ржавчины. Ключ от чего? Не от современного замка. От сундука? От шкафа? От комнаты? На черенке были мелкие насечки – не заводские, а ручные, будто кто-то выцарапал их ножом. При ближайшем рассмотрении это оказались не насечки, а буквы. Кривые, почти стёршиеся: «П.П. 1919».

П.П. Петропавловск? Или инициалы? Пётр Петрович? 1919 год – год исчезновения Марии Волковой.

Желудок Веры предательски заурчал. Она не ела с утра. Профессионализм профессионализмом, но тело требовало топлива. Она пошла на кухню, машинально поставила воду, достала пасту, оливковое масло, чеснок. Процесс готовки был медитацией. Чистые, понятные действия: нарезать, обжарить, перемешать. Здесь был порядок. Здесь был контроль.

Пока варилась паста, её взгляд упал на холодильник. На нём магнитом была прикреплена визитка: «Орловский городской архив. ул. Ленина, 14. Пн-Чт 9:00-18:00». Её дала та самая сотрудница утром. Архив. Там работал Пётр Ильин. Там может быть его рабочее место, его записи, ответы.

Но сейчас архив закрыт. Ночь.

Паста была готова. Она села есть на кухне, при свете одной лампы над столом. Вкус был… нормальным. Не плоским, как утренний кофе. Прогресс. Она ела медленно, чувствуя, как тепло еды расходится по телу, оттаивая холод, сковавший её с тех пор, как она нагнулась над телом в библиотеке.

И тут её осенило.

Глина. Влажные пятна на ковре. Она была слишком озадачена позой тела и клочком, чтобы должным образом обдумать это. Эти пятна… они были внутри дома. Но сад, где могла быть глина, – снаружи. И садовник Семён – немой, с контузией. Он писал: «ОНИ ПРОСНУТЬСЯ». Кто «они»? И при чём тут глина?

Она отложила вилку, схватила блокнот и стала рисовать схему. В центре – тело Петра Ильина. Стрелки: цианид (яд), клочок (письмо Марии), поза (смотрит на миниатюру), глина (следы? откуда?). Рядом – персонажи: Анастасия (знает больше, чем говорит), Никита (мотив – наследство, продажа дома), Семён (знает/боится что-то, связанное с домом). И над всем этим – портрет Марии Волковой. И дом. Сам дом.

Дом как активный участник.

Она закончила есть, вымыла тарелку, привела кухню в идеальный порядок. Ритуал. Контроль. Но контроль давал трещину.

Когда она вернулась в кабинет, её взгляд упал на фотографию семьи. Муж смеялся, дочь щурилась от солнца. Боль, обычно тупая и постоянная, вдруг ударила с новой, свежей силой. Она схватилась за край стола, чтобы не упасть. Это было невыносимо. Невыносимо жить с этой дырой внутри. Может, поэтому она и рвётся в это дело? Чтобы заполнить пустоту новой загадкой, новой болью, которая хоть будет иметь смысл?

Она глубоко вдохнула, выдохнула. Снова включила световую панель. Надо работать. Завтра – в архив.

Она собирала бумаги, как вдруг её взгляд зацепился за ковёр у двери. На светло-сером ворсе было небольшое тёмное пятно. Как от мокрой обуви. Она подошла, присела. Пятно было влажным на ощупь. И пахло… землёй. Свежей, лесной, влажной землёй. Как в саду Волковых.

Как оно сюда попало? Она не ходила в сад. Она была только в доме. Она посмотрела на подошву своих ботинок, стоявших у двери. Чистые.

Сердце забилось чаще. Она встала, огляделась. Комната была пуста. Тиха. Слишком тиха. Даже шум города за окном казался приглушённым, будто кто-то выключил звук.

И тогда она его снова услышала. Не смех. Шёпот. Очень тихий, прямо у неё за спиной, у самого уха. Всего одно слово, произнесённое на выдохе, с придыханием:

«Ключ…»

Вера резко обернулась. Никого. Только её отражение в тёмном окне – бледное, с широко раскрытыми глазами.

Это был стресс. Галлюцинация. Посттравматическая симптоматика. Она знала все диагнозы. Но от этого не становилось легче.

Она подошла к окну, посмотрела на тёмную улицу. В отражении за её спиной комната казалась незнакомой, чужой. И на секунду ей показалось, что в глубине отражения, в дверном проёме, мелькнула тень. Не её тень. Другая. Низкая, сгорбленная.

Она зажмурилась, сосчитала до десяти. Когда открыла глаза, в отражении была только она и её пустая квартира.

«Хватит, – сказала она себе вслух. Голос прозвучал хрипло и неуверенно. – Собирайся».

Она выключила свет в кабинете, прошла в спальню. Ритуал: умыться, почистить зубы, надеть пижаму. Но когда она легла в постель и выключила свет, сон не пришёл. Она лежала, уставившись в потолок, и в ушах звучало эхо шёпота.

«Ключ…»

Что он открывает? И главное – почему она его взяла? Она же не брала. Или взяла, не осознавая? Провал в памяти, о котором она боялась думать.

Часы на тумбочке показывали три ночи, когда она наконец провалилась в беспокойный, фрагментарный сон. Ей снился дом. Она бродила по бесконечным коридорам, а с портретов на стенах за ней следили глаза Марии Волковой. И где-то в глубине дома, за запертой дверью, что-то скреблось. Что-то большое и тяжёлое дышало в темноте. А потом она оказывалась в библиотеке, но на ковре лежала не она, а она сама, и смотрела на свой собственный портрет под стеклянным колпаком. И портрет улыбался.

Она проснулась в холодном поту, в шесть утра, от звука собственного крика, зажатого в горле. Первые лучи осеннего солнца пробивались сквозь жалюзи, разрезая темноту комнаты на полосы света и тени.

Вера села на кровати, обхватив голову руками. Дрожь проходила медленно.

За окном начинался новый день. День, в котором ей предстояло пойти в архив, найти то, что искал Пётр Ильин. И, возможно, понять, что же за ключ лежит у неё на столе и почему он пришёл к ней сам.

А на полу в кабинете, на месте влажного пятна, теперь лежал высохший, сморщенный осенний лист. Клён. Такой не рос в палисаднике у её дома. Но он рос в парке особняка Волковых.

ГЛАВА 6. МИР ИЗ ПЫЛИ И БУМАГИ

Орловский городской архив располагался в бывшем здании Думы – помпезном, облезлом особняке из красного кирпича с белыми колоннами. Вера поднялась по скрипучим гранитным ступеням, держа в руках тяжёлый ключ, будто он мог послужить пропуском. Утренний воздух был холодным и колючим, но внутри пахло так, как и должно пахнуть в архиве: пылью, старым картоном, клеем и тихой, консервированной смертью всего, что было написано чернилами, а не сохранено в цифре.

За стойкой в просторном, почти пустом холле сидела та же женщина, что и вчера, – худощавая, с седыми волосами, убранными в тугой пучок, и в больших очках. На табличке: «Людмила Сергеевна. Главный архивист». Увидев Веру, она вздрогнула, будто увидела призрак.

– Вы… вы вчера были, – сказала она, не как вопрос, а как констатацию неприятного факта. – По делу Ильина.

– Вера Орлова, – кивнула та, не протягивая руки. – Я консультирую полицию. Мне нужен доступ к рабочему месту Петра Сергеевича и ко всем материалам, с которыми он работал последний месяц.

Людмила Сергеевна вздохнула, сняла очки, протёрла их краем блузки.

– Уже звонили из участка. Говорят, можно. Только вот… – Она посмотрела на Веру поверх стёкол. – Он был хорошим человеком. Тихим. Никому не мешал. Что там, в том доме, случилось?

– Это и предстоит выяснить, – уклончиво сказала Вера. – Его кабинет?

– Кабинет? – Женщина горько усмехнулась. – У нас нет кабинетов. У нас есть зал и хранилище. Он работал там, – она махнула рукой в сторону массивной дубовой двери с табличкой «Читальный зал». – И брал документы домой. По особой договорённости с Волковой. У неё были все разрешения, как у последней представительницы рода.

– Он что-нибудь сдавал? Делал копии?

– Копировал в наш цифровой фонд. Но последнюю неделю… что-то торопился. Говорил, что близок к «разгадке». Его слова. Я думала, это про историю. А оказалось… – Она не договорила, снова надела очки, как будто они были её доспехами. – Пойдёмте.

Читальный зал оказался высоким помещением с длинными столами под зелёными суконными скатертями. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь высокие запылённые окна, стоял в воздухе плотными столбами, в которых кружились миллионы пылинок. Здесь пахло ещё сильнее.

Людмила Сергеевна подвела её к одному из столов у окна. На нём лежала аккуратная стопка папок, рядом – современный ноутбук, блокнот в кожаной обложке и… чёрная, закопчённая керамическая пепельница в виде черепа.

– Это его место. Всё, что здесь, – его. Компьютер паролем не защищён. Он говорил, что секретов от истории нет, – сказала архивистка и отступила на шаг, будто не желая касаться вещей покойного.

– Спасибо. Я буду осторожна.

Людмила Сергеевна кивнула и удалилась, её шаги беззвучно растворились в ковровой дорожке.

Вера села. Сначала – ноутбук. Она включила его. Обои – старинная фотография особняка Волковых, летняя, вся в зелени. На рабочем столе – папки: «Волковы. Переписка 1890-1910», «Счета и накладные», «Метрические книги», «Дневник Аграфены (горничной)», «Личное дело М.В. Волковой (гипотезы)». И отдельная папка: «Феномен. Записи и наблюдения».

Она открыла последнюю. Внутри – текстовые файлы с датами за последний месяц. Она щёлкнула на самый ранний.

«Запись от 05.09. Дом не просто старый. Он „нагруженный“. Термин спиритов. Места, где происходит много эмоционально заряженных событий, накапливают некий „отпечаток“. Здесь таких событий было с избытком. Смерти, исчезновения, сеансы. А.Ф.В. (Анастасия Филипповна Волкова) отрицает активные проявления, но её рассказы о „шагах“ и „музыке“ соответствуют классическим полтергейст-феноменам. Интересно, связаны ли они с исчезновением М.В. (Марии Волковой)? Или с пропажей бриллианта? В архиве нашёл упоминание: бриллиант „Утренняя звезда“ был привезён предком из Индии, считался „заряженным“ – то есть имеющим мистические свойства. Верила ли в это М.В.?»

Вера читала, погружаясь в мысли другого человека, такого же рационального, как она сама. Ильин подходил к делу как учёный: собирал данные, строил гипотезы. Следующая запись была неделей позже.

«Запись от 12.09. Работа с дневником Аграфены. Неграмотная, но яркая. Описывает сеанс 14 октября 1916 года. Вызывали „дух предка“. Пришло „нечто другое“. Холод, запах озона (электричество? статический разряд?). М.В. в ужасе. После приказала убрать все зеркала, кроме одного в её будуаре. Почему одно оставила? Аграфена пишет: „Барыня сказала, что теперь это не зеркало, а дверь. И дверь должна быть на виду, чтобы знать, откуда ждать гостя“. Безумие? Или метафора? Нашёл в церковных записях: в тот же период к М.В. вызывали священника для отчитки дома. Отказ.»

Дверь. Ключ. Вера инстинктивно коснулась кармана, где лежал железный ключ.

Она открыла следующий файл, датированный вчерашним числом – днём смерти Ильина.

«Запись от 24.09. Прорыв. Нашёл в частной переписке М.В. с сестрой (1918-1919 гг.). Криптография? Или бред? Фразы: „Свет стал тяжёлым“, „Тень из зеркала просит выхода“, „Я не могу позволить ему забрать свет. Если придётся, я проглочу его“. Проглотить свет = спрятать бриллиант? Но куда? В дневнике Аграфены намёк: „Барыня не расставалась с портретом, говорила, что там самое безопасное место“. Портрет. Физический объект. Нужно исследовать раму, подкладку. Боюсь, А.Ф.В. не позволит. Чувствую, что я не один в этих поисках. Кто-то следит. Не человек. Дом. Он не хочет, чтобы тайна раскрылась. Сегодня ночью были… звуки. В моей квартире. Как будто кто-то переставлял книги на полке. Проверил – одна книга действительно лежала не на своём месте. „История Орловского края“. Открыта на странице про эпидемию холеры 1830 года, унёсшую полгорода, в том числе детей Волковых. Предупреждение?»

Вера откинулась на спинку стула. По спине побежали мурашки. Ильин не был сумасшедшим. Он был методичен. И он тоже столкнулся с тем, с чем столкнулась она: с предметами, которые перемещаются сами, со звуками, с ощущением слежки. И он боялся. Не преступника, а самого места.

Она перешла к папке «Личное дело М.В. Волковой». Там были выписки, фотокопии, схемы. Одна схема привлекла её внимание. Это был план первого этажа особняка, нарисованный от руки Ильиным. Но на нём были отмечены не только комнаты. Были отмечены… «точки холода» (со слов Аграфены), места, где «воздух дрожит», и одна точка в библиотеке, рядом с камином, помеченная красным крестиком и подписью: «Падение? Вход?»

Падение. Слово из записки Семёна. «Место последнего прибегища»? Код – дата падения. Какое падение?

Она закрыла глаза, пытаясь собрать мысли в кучу. Её телефон завибрировал в кармане. Сообщение от Кости: «Вера, токсикология предварительно: цианид. Следов насилия нет. Похоже, принял сам. Но зачем в чужом доме? Позже позвоню».

Самоубийство? С цианидом в библиотеке Волковых? Абсурд. Но почему нет? Если он действительно верил, что за ним следят «не люди» и дом хочет его смерти… Панический побег в виде суицида?

Что-то не сходилось. Поза. Он был уложен. Он смотрел на портрет.

Она открыла блокнот Ильина. Последние записи были сделаны нервным, торопливым почерком.

«25.09. Утром. Нашёл её. Тайник в раме. Не бриллиант. Карта. Она что-то нарисовала. Не понимаю. Но знаю, что это важно. Дом сегодня „тихий“. Страшнее всего. Как перед бурей. Договорился с А.Ф.В. о встрече вечером. Покажу ей. Должен понять…»