Терапия тишины

– Наблюдаем стабильность, – сухо констатировала она, глядя на планшет. – Показатели в норме. Есть что отметить?

Марк открыл рот, чтобы сказать о взгляде. О том, как она смотрела на него. О леденящем ознобе, который тот взгляд оставлял. Но слова застряли в горле. Сообщить об этом означало признаться в своей собственной слабости, в том, что он допустил персональный контакт. Нарушил дух протокола, если не букву.

– Ничего существенного, – прохрипел он. – Паттерны дыхания стабильны, за исключением единичных микроколебаний.

Светлова кивнула, не поднимая глаз с планшета.

– Хорошо. До завтра.

Марк вышел на улицу, в серый, шумный город. Звуки машин, голоса, ветер в ветках – всё это обрушилось на него какофонией, от которой заложило уши. Он шёл, кутаясь в пальто, и чувствовал себя не здесь. Его часть осталась в той белой комнате, запертой в тишине, под прицелом тех тёмно-золотых глаз.

Он начал замечать странное. Дома, принимая душ, он ловил себя на том, что дышит в ритме двадцать один вдох в минуту. За завтраком его рука лежала на столе пальцами вниз, и кончик указательного пальца сам собой начинал ощупывать текстуру дерева. А однажды, глядя в зеркало в ванной, он застыл, пытаясь увидеть в своём отражении то, что видела она. И почувствовал тот же самый лёгкий озноб.

Игра началась. Но он всё ещё не понимал правил. Он был уверен, что игроков двое: он и Ариадна.

Он не знал, что зеркало, в которое они смотрели, уже давно было тройным. И что отражение в глубине стекла иногда… шевелится само по себе.

Глава 4. Призрак в стекле

Седьмая сессия началась с глюка.

Мягкий, тёплый свет, знаменующий старт часа, моргнул. Не привычным плавным переходом, а резко, словно лампочка на миг перегорела. Одно мгновение Куб погрузился в почти полную тьму – оставалось лишь тусклое, багровое свечение где-то из глубины стен, как аварийная подсветка. Марк вздрогнул всем телом, нарушив неподвижность. Его сердце громко стукнуло раз, другой, нарушая выверенный ритм.

И в этот миг абсолютной, слепой тишины и полумрака он увидел.

Прямо перед ним, на идеально белой стене напротив, там, где обычно был только он и Ариадна, проступило отражение. Смутное, размытое, как в запотевшем зеркале. Но оно было. И в нём он видел свой собственный силуэт в белом халате, видимый со спины. Видел кресло Ариадны. И между ними, чуть позади и левее его отражения, – третий силуэт.

Нечёткий, лишённый деталей, просто тёмное пятно человеческих очертаний. Оно стояло. Не двигалось. Просто присутствовало.

Свет вернулся так же резко, как и погас. Отражение исчезло, поглощённое матовой белизной стены. Марк сидел, ошеломлённый, кровь стучала в висках. Галлюцинация. Сенсорная депривация. Мозг, лишённый стимулов, начинает их генерировать. Эффект Га́нцфельда. Всё логично, всё объяснимо.

Он заставил себя медленно, по протоколу, перевести взгляд на Ариадну. Она сидела, как всегда, неподвижно. Но её глаза, обычно прикованные к нейтральной точке, теперь были широко раскрыты. И смотрели они не на него. Они были прикованы к той самой точке на стене, где только что висело отражение. Туда, где должен был находиться… третий.

Её лицо не выражало страха. На нём было что-то иное: острая, животная внимательность. Как у зверя, уловившего тихий шорох в чаще. Её дыхание, всегда безупречно ровное, замерло на пол вдохе. Она не мигала.

Марк почувствовал, как по спине побежали ледяные мурашки. Она видела. Она видела то же самое.

Он нарушил правило. Он медленно, с трудом повернул голову и посмотрел через плечо. Туда, где в отражении стояла тень.

Там была только безупречно гладкая, звукопоглощающая стена. Ни дверей, ни панелей, ни швов. Ничего. Только белизна, давящая на глаза.

Он обернулся обратно. Ариадна всё ещё смотрела на стену. Потом её взгляд медленно, очень медленно пополз в его сторону. Не на лицо, а куда-то в область его груди, и в нём читалось нечто новое – не изучение, а… вопрос? Немое, всесокрушающее вопрошание: Ты тоже это видел?

Он не смог ответить. Не мог даже кивнуть. Он застыл, чувствуя, как тишина в комнате меняет качество. Она больше не была пустой. Она была насыщенной. Наполненной чем-то невидимым, чьё присутствие теперь висело в воздухе неоспоримым фактом, как запах озона после грозы.

Оставшиеся минуты сеанса прошли в этом новом, гнетущем осознании. Марк уже не наблюдал за Ариадной. Он сканировал комнату. Периферийным зрением, почти не двигая зрачками, он изучал каждый сантиметр белых стен, потолка, пола. Искал малейшую неровность, тень, намёк на то, что поверхность – не просто поверхность. Его воображение, разбуженное шоком, рисовало ужасные картины: скрытые ниши, односторонние зеркала, потайные люки. «Только техническая запись. Никаких скрытых камер в самом пространстве сеанса», – вспомнились слова Светловой. Но она ничего не говорила о наблюдателях. О живых.

Сигнал об окончании сеанса застал его врасплох. Свет плавно померк до нейтрального. Марк встал, его ноги были ватными. Он бросил последний взгляд на Ариадну. Она уже не смотрела на стену. Её взгляд снова был опущен, но теперь в её позе читалась не отрешённость, а глубокая, сосредоточенная погружённость в себя. Как будто она что-то обдумывала. Что-то очень важное.

В предбаннике его трясло. Он с трудом расшнуровал бахилы, пальцы не слушались.

– Что-то случилось? – голос Светловой прозвучал прямо над ухом. Она стояла в дверях, наблюдая за ним своим острым, как скальпель, взглядом.

– Свет… моргнул, – выдохнул Марк, не поднимая головы. – В начале сеанса.

– Да, технический сбой. Уже устраняем, – её тон был ровным. Слишком ровным. – Были ли последствия? Реакция пациентки?

Марк замер. Он поднял глаза и встретился с её взглядом. Она видела. Она видела отражение. Она смотрела туда же. Скажи ей.

Но что он скажет? Что ему показалось? Что у него, у терапевта, начались галлюцинации? Это будет концом его карьеры. Концом всего.

– Нет, – голос его звучал хрипло и глухо. – Никакой особой реакции. Всё как обычно.

Светлова смотрела на него ещё несколько секунд, словно проверяя на прочность. Потом кивнула.

– Хорошо. До завтра.

Дома Марк не находил себе места. Он включил все лампы, телевизор, радио – ему нужно было заглушить тишину, которая теперь преследовала его. Он наливал виски, но не пил, лишь смотрел на золотистую жидкость, трясясь мелкой дрожью.

Третий силуэт.

Он рисовал схемы комнаты на салфетке. Дверь здесь. Его кресло здесь. Её кресло там. Угол, где появилось отражение… Оно не могло быть отражением от стены за его спиной. Та стена была глухой. Значит, источник отражения был… внутри комнаты? Или отражение было не реальным, а проецируемым? Но зачем?

Он вспомнил старые архитектурные проекты Волкова. Тот любил играть с пространством, со светом, с иллюзиями. Дом-мастерская на Чёрной речке… в деле упоминались «инновационные решения в организации среды». Мог ли там быть… нечто подобное? Скрытые наблюдательные пункты? Комнаты внутри комнат?

Ариадна знала. Её взгляд был не просто испуган. Он был знающим. Она не удивилась призраку в стекле. Она его… подтвердила. Своим вниманием. Своим безмолвным: «Вот. Вот он».

Марк подошёл к зеркалу в прихожей. Смотрел на своё бледное, осунувшееся отражение. А потом медленно перевёл взгляд чуть в сторону, за своё плечо, в глубину тёмной прихожей. Сердце ёкнуло. На миг ему показалось…

Он резко обернулся. Никого.

Но ощущение не исчезало. Ощущение, что с той сессии в Кубе его призрак не исчез. Он вышел вместе с ним. Закрепился где-то на периферии, в слепой зоне. И теперь ждал.

На следующее утро, перед сессией, Марк почти набрал номер Громова. Хотел всё рассказать, потребовать объяснений. Но пальцы замерли над экраном. Что он потребует? Признаний в том, что за ними наблюдают? Ему ответят стандартной фразой о технической записи и безопасности. А его паника станет козырем против него же. «Молодой терапевт не справляется с давлением протокола. Начинает видеть то, чего нет».

Он вошёл в Куб с новым, тлеющим страхом. Первым делом посмотрел на ту стену. Безупречно белая. Он сел, стараясь дышать ровно, но всё его существо было напряжённой струной, ожидающей нового знака.

Ариадна была, как всегда, неподвижна. Но сегодня, когда её взгляд скользнул по нему (а он скользил теперь чаще, почти на каждой сессии), Марк уловил в нём тень чего-то нового. Не вопрос. Не изучение. А… предостережение. Беззвучное, леденящее душу предостережение.

«Не оборачивайся», —словно говорили её глаза. Но помни, что он там есть. Всегда.

И в тот самый момент, когда он поймал этот взгляд и понял его послание, он снова, краем глаза, уловил движение. Не на стене. На полированной деревянной ручке своего кресла. Тусклое, размытое отражение. И в нём – смутный контур не его лица. Другого.

Марк не двинулся. Не обернулся. Он застыл, смотря прямо перед собой, в золотисто-коричневые глаза Ариадны, которые теперь смотрели прямо в него с почти человеческим – нет, сверхчеловеческим – пониманием.

Они были больше не терапевтом и пациентом. Они стали соучастниками. Свидетелями одного и того же немого ужаса.

Игра в зеркала закончилась. Началось что-то иное. Что-то, где отражения перестали подчиняться законам физики и начали жить собственной жизнью. А тишина стала не просто отсутствием звука, а языком, на котором говорит призрак.

Глава 5. Провал в памяти

Головная боль пришла не сразу. Сначала была только странная тяжесть в затылке после сеансов, как будто он час провёл, запрокинув голову, смотря на что-то очень высокое. Потом тяжесть сменилась тупой, пульсирующей болью за правым глазом. К одиннадцатой сессии боль стала приходить уже во время сеанса – тихий, но навязчивый гул, нарастающий в такт его собственному, уже не такому уж ровному дыханию.

Марк списывал это на напряжение. На давление тишины. На постоянное, изматывающее состояние гипербдительности, когда каждым нервом он сканировал комнату, Ариадну, пустое пространство за спиной. Его сны стали прерывистыми, наполненными белыми, беззвучными комнатами, в которых он вечно искал скрытую дверь.

Но пробелы в памяти были куда страшнее боли.

Впервые он заметил это, возвращаясь домой после сессии, на которой, как ему казалось, произошло что-то важное. Сигнал об окончании прозвучал, и у него в голове щёлкнуло, как будто его только что резко разбудили. Он вышел из Куба с чувством опустошённости, но не обычной, а странной, липкой, как после забытого кошмара. Он пытался восстановить в памяти последние двадцать минут сеанса. Белая стена. Дыхание. Его собственные мысли, которые кружились вокруг призрака в отражении… а потом – провал. Мутное пятно. Как будто кто-то взял ластик и стёр кусок плёнки. Он помнил начало сеанса, помнил, как вошёл, как сел. Но середина… расплывалась.

В лифте он поймал себя на том, что губы его беззвучно шевелятся, повторяя одно и то же слово. Какое? Он не мог вспомнить.

Дома он, по привычке, потянулся за своим личным блокнотом. Он вёл его с самого начала, нарушая, наверное, дух протокола, но не букву – он записывал свои ощущения уже после, дома. Это помогало ему структурировать хаос. Страница после сегодняшней сессии была пустой. Вернее, не совсем.

Он пристально вгляделся. В верхнем углу, мелким, угловатым, нервным почерком, явно не его, было нацарапано:

свет глубже

Слова были едва различимы, вдавлены в бумагу с такой силой, что чуть не проткнули лист. Марк замер, вглядываясь в эти буквы. Его почерк – ровный, слегка наклонный, терапевтический. Этот – колючий, рваный, писался на скорости, под давлением. Он потрогал надпись подушечкой пальца. Чернила были теми же, что и он всегда использовал – чёрная гелевая ручка. Но штрихи…

Он перелистал назад. На странице, посвящённой сеансу с призраком в стекле, в самом низу, уже его собственным, но сбивчивым почерком, было написано: ОНА ЗНАЕТ ГДЕ ДВЕРЬ

Он этого не помнил. Совсем. Он помнил только, что писал в тот день о своём страхе, о реакции Ариадны. Но не это.

Холодный ком подкатил к горлу. Он открыл ноутбук, нашёл скрытую папку с аудио-дневником. Он начал надиктовывать свои мысли после сеансов, когда чувства были ещё сырыми. Нашёл запись после того самого «призрачного» дня. Его собственный голос, усталый, напряжённый: «…отражение было чётким. Она видела. Я уверен. Это не галлюцинация. Это…» Дальше шла пауза, долгая, почти минута, заполненная только тяжёлым дыханием. Потом голос возвращался, но тише, приглушённее, словно говорящий отвернулся от микрофона: «…зеркальная поверхность требует угла. Рассчитать угол. Свет не совпадает…»

Марк выключил запись. Он не говорил этого. По крайней мере, сознательно. Эти слова – сухие, аналитические – словно принадлежали другому человеку. Инженеру. Следователю.

На следующей сессии головная боль накатила почти сразу. Она была иной – острой, локализованной, будто тонкое шило вонзалось в висок. Одновременно с этим в поле зрения поплыли лёгкие, полупрозрачные тени, как от летающих мушек. Он моргал, но они не исчезали.

Ариадна в тот день была особенно неподвижна. Её взгляд не отрывался от своей обычной точки, но Марку казалось, что она… прислушивается. Не к тишине, а к чему-то внутри неё. К тому гулу в его собственной голове, который, ему теперь чудилось, стал слышен.

И снова – провал. Он помнил, как боль достигла пика, превратившись в белую, звенящую вспышку где-то за глазами. Помнил, как взгляд его помутнел. А потом – будто монтажная склейка в плохом кино. Он уже стоял в предбаннике, и доктор Светлова смотрела на него с лёгкой, едва уловимой гримасой чего-то, что могло быть принято за беспокойство.

– Вы бледны, Марк Ильич. Всё в порядке?

– Мигрень, – буркнул он, избегая её взгляда. – Ничего серьёзного.

В блокноте, когда он открыл его вечером, на свежей странице красовалась новая чужая запись. На этот раз целая фраза, выведенная тем же рваным, истеричным почерком:

ОНИ МЕНЯЮТ СВЕТ ЧТОБЫ СТЕРЕТЬ СЛЕДЫ

И ниже, уже его рукой, но дрожащей, как у старика, была нарисована схематичная диаграмма: два квадрата (комнаты?), соединённые зигзагообразной линией. Возле одного стояла буква «А», возле другого – «Я». И стрелка от «Я» к «А» была перечёркнута жирным крестом.

Марк в ужасе отшвырнул блокнот. Он подошёл к зеркалу в ванной. Его лицо было серым, под глазами залегли тёмные, ядовитые тени. Он пригляделся к своим зрачкам. Они были разного размера. Правый – чуть шире левого.

Сотрясение? Опухоль? Психоз?

Он записался на МРТ в частную клинику, потратив последние деньги. Результаты были чистыми. Мозг в полном порядке, физически.

Тогда он решил провести эксперимент. Он купил крошечный, тонкий как бритва диктофон, работающий от голосовой активации. Спрятал его в складке белого халата, под воротником, рядом с горлом. Если он говорит что-то во время провалов, он это услышит. Если в комнате есть другие звуки – он их уловит.

Сессия следующего дня прошла в агонии ожидания. Боль была тупой, фоновой, но провала не случилось. Ариадна, казалось, чувствовала его смятение. Её взгляд стал… почти мягким. Жалеющим. И от этого ему стало ещё страшнее.