Числа

Илья Аксёнов

Числа

Числа

Марк проснулся от того, что Число на тумбочке мигало. Семнадцатое. Рыжее. Редкое.

Он лежал неподвижно и смотрел на этот свет – пульсирующий, оранжевый, похожий на сердцебиение умирающего животного. Или рождающегося. Или того, что никогда не было живым, но очень старалось притвориться.

Три недели назад он купил его. Не для себя – для неё. Лена спала рядом, повернувшись спиной, и её дыхание было ровным, как у человека, который ни о чём не беспокоится. Так дышат люди, у которых всё хорошо. Или те, кто научился притворяться. Или те, кто научился не отличать одно от другого.

Рыжее Семнадцатое лежало на её стороне кровати. Мигало. Ждало руки.

Марк вдруг подумал: ждёт ли оно именно её руки? Или любой? Знает ли оно разницу? И если знает – как? Чем?

Глупые мысли. Четыре утра. Время, когда границы размываются.

Он смотрел на мигающий свет и думал о том, что три недели назад мир был другим. Три недели назад он стоял в очереди – в той самой очереди, где люди не разговаривают друг с другом, потому что все знают, зачем пришли, и стыдятся этого знания. В очереди за Числами.

Очередь начиналась у стеклянных дверей и уходила за угол. Люди стояли молча. Некоторые смотрели в свои старые Числа – Пятнадцатые, Шестнадцатые – и в их взглядах читалось что-то похожее на стыд. Как будто они держали в руках не просто устройства, а доказательства собственной несовременности. Протоколы допроса. Справки о несостоятельности.

Марк тоже смотрел в своё. Шестнадцатое. Чёрное. Обычное. Оно работало. Делало всё, что должно делать Число: показывало время, соединяло с людьми, хранило фотографии. Но этого было недостаточно.

Недостаточно – странное слово. Когда вещь делает всё, что должна, но этого недостаточно – значит, дело не в вещи. Значит, дело в чём-то другом. В чём-то, что нельзя потрогать. В чём-то, что, возможно, вообще не существует.

Перед ним стоял мужчина лет пятидесяти в дорогом пальто. Пальто было слишком дорогим для этой очереди – или очередь была слишком дешёвой для этого пальто. Мужчина вертел в руках Пятнадцатое и морщился, как от зубной боли. Медленной, ноющей, той, что не даёт спать, но недостаточно сильной, чтобы пойти к врачу.

Пятнадцатое было технически актуальным – поддерживало все обновления, все функции, всё работало. Но мужчина смотрел на него так, будто оно его предало. Будто они были в браке двадцать лет, и вот – измена.

– За Рыжим? – спросил Марк, чтобы что-то сказать. Потому что молчание в очереди становилось физически ощутимым. Оно давило на уши. Оно пахло.

Мужчина обернулся. В его глазах мелькнуло раздражение – зачем разговаривать в очереди? – но потом он кивнул. Медленно. Как кивают люди, которые устали притворяться, что им не нужен собеседник.

– Дочери. На совершеннолетие.

Марк понимающе кивнул. Совершеннолетие. Инициация. Переход из одного состояния в другое. Раньше для этого были ритуалы, испытания, символические смерти и перерождения. Юноша уходил в лес мальчиком, возвращался мужчиной. Девушка проходила через огонь, становилась женщиной.

Теперь – Числа.

– Рыжее? – уточнил Марк.

– Обычное нельзя, – мужчина поморщился сильнее, и Марк заметил, как дёрнулась жилка на его виске. – Она сказала: или Рыжее, или не приходи.

Он произнёс это спокойно, как факт. Как расписание поездов. Как прогноз погоды. Как формулу из учебника физики. Дочь поставила условие, и он его принял. Не потому что согласен. Потому что так устроен мир.

Марк подумал: а если бы он не принял? Если бы сказал «нет»? Если бы пришёл с обычным – чёрным или белым – и положил на стол, и сказал: «Вот. Это Семнадцатое. Оно делает всё то же самое. Разница – только в цвете корпуса. В цвете, понимаешь? В пигменте. В длине световой волны, отражённой от поверхности»?

Что бы произошло тогда?

Он знал ответ. Все знали. Поэтому стояли в очереди.

Лена никогда не ставила условий. В этом была её сила – она не просила, не требовала, не намекала. Она просто смотрела на чужие Числа с такой мимолётной грустью, что Марку хотелось немедленно что-то исправить. Схватить инструменты и чинить. Чинить что-то, что нельзя починить инструментами.

У неё был Тринадцатый. Белый. Она получила его два года назад на работе – корпоративный подарок. Оно работало, звонило, фотографировало. Но когда Лена доставала его в компании, она делала это быстро, украдкой, стараясь не показывать экран. Как достают старую фотографию, на которой слишком молод и слишком смешон.

Марк замечал это. Замечал, как она прикрывает его ладонью – машинально, не думая, как прикрывают шрам на лице. Как убирает в сумку, когда рядом люди с новыми Числами. Как отводит взгляд, когда кто-то начинает обсуждать функции Семнадцатого.

Она никогда не говорила: «Купи мне новое Число». Она говорила: «У меня всё хорошо, мне хватает». И в этом «хватает» было столько неозвученного, что Марку становилось физически неуютно. Как будто воздух в комнате сгущался. Как будто что-то невидимое наваливалось на плечи.

– Ты же понимаешь, – сказала она однажды, и в её голосе была та особая лёгкость, за которой прячутся тяжёлые вещи, – что это просто вещь?

Марк понимал. Конечно, понимал. Это просто вещь. Просто набор компонентов в корпусе. Просто устройство для связи. Просто функция, упакованная в пластик и металл и стекло.

Но он также понимал другое: когда Лена говорила «просто вещь», в её голосе звучала та же интонация, с какой бедные говорят «деньги – не главное», а одинокие – «мне хорошо одному». Интонация людей, которые научились любить свои клетки.

Очередь двигалась медленно. Люди впереди заходили по одному, выходили с пакетами – белыми, минималистичными, с логотипом, который не нужно было объяснять. Все знали этот логотип. Все знали, что внутри. Это знание было встроено в культуру так глубоко, что казалось врождённым.

Марк следил за людьми, выходящими из магазина. У них у всех было одинаковое выражение лица. Не радость – что-то другое. Облегчение? Удовлетворение? Опустошение? Он не мог понять. Они несли пакеты двумя руками, как несут младенцев или реликвии. Осторожно. Бережно. Как будто внутри – не устройство, а часть их самих.

Может, так и есть, подумал он. Может, в этих пакетах действительно части людей. Те части, которые они отдали в обмен на Число. Время. Деньги. Достоинство. Может, поэтому они несут их так бережно – пытаются вернуть себе обратно.

Он думал о деньгах. О том, что Рыжее Семнадцатое стоит как два месяца его зарплаты. О том, что это нерационально. О том, что можно взять обычное – чёрное или белое – и это тоже будет Семнадцатое, тоже новое, тоже современное. Те же функции. Та же скорость. То же всё.

Но обычное – это обычное. А Рыжее – это Рыжее.

Разница не в функциях. Разница в том, что Рыжих мало. Разница в том, что Рыжее говорит не «у меня есть новое Число», а «у меня есть то, чего нет у других». Разница – в редкости.

Человеческая логика проста: редкое – ценное. Ценное – желанное. Желанное – достойное. Достойный – тот, кто обладает желанным. Цепочка замкнулась. Змея укусила себя за хвост.

Марк мысленно прокручивал эту цепочку и не мог найти в ней изъяна. Она была безупречна в своей примитивности. Как арифметика. Как гравитация. Как смерть.

Кто-то кашлянул позади него. Марк обернулся. Женщина в сером пальто. Лицо усталое, взгляд стеклянный. Она смотрела сквозь него, как смотрят на предметы мебели.

– Долго ещё? – спросила она.

Марк пожал плечами. Откуда ему знать? Он тоже стоит. Он тоже ждёт. Он тоже – предмет мебели.

Мужчина в дорогом пальто продолжил разговор – видимо, молчать в очереди было невыносимо. Или он просто хотел выговориться кому-то, кто не был его дочерью, женой, коллегой. Кому-то постороннему. Кому-то, кого можно забыть через минуту.

– Знаете, что самое смешное? – он снова посмотрел на своё Пятнадцатое. – Оно ещё работает. Всё делает. Звонит, снимает, даже обновляется. Но она говорит: «Папа, с Пятнадцатым стыдно». Стыдно. Понимаете?

Марк понимал. Стыдно – это когда вещь перестала означать то, что должна. Когда функция сохранилась, а смысл – нет. Когда телефон всё ещё телефон, но уже не Число. Когда слово осталось, а содержание испарилось.

– Мой отец, – продолжал мужчина, и его голос стал тише, глуше, как будто он говорил из другой комнаты, из другого времени, – носил одни часы сорок лет. Одни. Чинил их, менял ремешки. Они были частью его руки. Частью его истории. А сейчас… сейчас вещи не накапливают историю. Они накапливают устаревание.

Марк кивнул. Это было точное слово – устаревание. Не износ, не поломка, не амортизация. Устаревание. Процесс, при котором вещь теряет ценность не потому, что стала хуже, а потому, что время её не признаёт. Процесс, в котором время – не союзник, а палач.

– Мой дед, – сказал Марк, и ему показалось, что голос его тоже доносится откуда-то издалека, – дарил бабушке кольцо. Одно. На всю жизнь. Оно стало семейной реликвией. А мы… мы дарим Числа. И через год они становятся… ничем.

Мужчина усмехнулся. Усмешка была горькой, как лекарство.

– Не ничем. Они становятся признаком. Признаком того, что вы застряли.

Очередь дёрнулась вперёд. Кто-то вышел из магазина. Кто-то зашёл. Конвейер работал бесперебойно. Люди входили с деньгами, выходили с Числами. Простой обмен. Честная сделка.

Марк заметил, что стены магазина сделаны из стекла. Можно было видеть, что происходит внутри. Консультанты в одинаковых футболках. Длинные столы с устройствами. Люди, склонившиеся над экранами. Всё чистое, белое, минималистичное. Как операционная. Как морг.

Ему показалось – на секунду, на долю секунды – что люди внутри двигаются не совсем правильно. Слишком плавно. Слишком синхронно. Как марионетки. Как отражения в зеркальном лабиринте.

Он моргнул. Всё стало нормальным.

Четыре часа в очереди – это много. Достаточно, чтобы начать видеть то, чего нет.

Когда подошла его очередь, Марк уже знал, что скажет. Рыжее. Семнадцатое. Максимальное. То, которого меньше всего. То, которое труднее всего достать. То, ради которого дочери говорят отцам: «или – или».

Консультант – молодой парень с идеальной улыбкой и Восемнадцатым на запястье (да, они уже носили следующее, ещё не выпущенное, как знак принадлежности к касте избранных) – посмотрел на Марка с профессиональным одобрением. Одобрением, которое включалось автоматически, как свет в холодильнике.

– Рыжее – отличный выбор. Подарок?

– Да.

– Девушке?

– Да.

Консультант кивнул. В его кивке было понимание. Не осуждение – понимание. Он видел таких каждый день. Десятки. Сотни. Мужчины, которые покупают Числа женщинам. Женщины, которые покупают Числа мужчинам. Родители, которые покупают Числа детям. Дети – редко – которые покупают Числа родителям. Все они проходили через эти стеклянные двери. Все они несли в себе одну и ту же надежду.

Это была экономика отношений. Число как инвестиция. Число как доказательство. Число как язык, на котором говорят «я ценю тебя» люди, разучившиеся говорить это словами. Или никогда не умевшие.

– Гравировка? – спросил консультант.

Марк задумался. Гравировка. Надпись. Слова, выбитые на корпусе. Навсегда. Или до следующего Числа – смотря что наступит раньше.

– Нет, – сказал он. – Без гравировки.

Консультант снова кивнул. И в этом кивке Марку почудилось что-то другое. Не одобрение. Понимание иного рода. Понимание того, что подарок без гравировки – это подарок, который можно забрать. Это инвестиция с опцией возврата. Это любовь с запасным выходом.

Может, консультант и не думал этого. Может, он просто кивал – автоматически, как кивал сотни раз до этого. Но Марк запомнил этот кивок. Запомнил и понёс с собой, как камешек в ботинке.

Он нёс пакет по улице и чувствовал себя странно. Как будто внутри пакета было не устройство, а что-то живое. Что-то, что смотрит на него и ждёт. Что-то, что знает о нём больше, чем он сам.

Пакет был невесомым – Числа весят мало, это часть их магии – но давил на руки так, что к вечеру заболели плечи. Фантомная тяжесть. Тяжесть ожиданий.

Люди вокруг шли со своими Числами. Кто-то смотрел в экран, кто-то говорил по нему, кто-то просто держал в руке – как аксессуар, как продолжение себя, как дополнительную конечность. Марк пытался определить по Числам, кто есть кто. Вот человек с Четырнадцатым – он либо беден, либо принципиален, либо не в курсе. Вот женщина с Семнадцатым – обычным, не Рыжим – она в порядке, она современна, но не выделяется. Вот подросток с Рыжим – он либо из богатой семьи, либо накопил сам, либо получил в подарок от кого-то, кто его очень любит. Или хочет чего-то.