Катабасис Часть Первая

Денис Вадимович

Катабасис Часть Первая

Глава 1: Начало.

–Ты очень долго спишь. – Раздался звук из ниоткуда.

Поднимая голову и оглянувшись вокруг, я обнаружил себя в неизвестном мне месте.

Это было большое помещение, пропитанное полутемным светом, будто бы кто-то забыл заменить испорченные лампы, которые находись на последнем издыхании своих сил, и излучали не то, что тепло, а холод, который пронзил меня неизвестным доселе мне голосом.

Вокруг неизвестные, их было несколько лиц, но разглядеть полностью не удавалось.

– Может прибавите свет, – воскликнул я, в надежде понять и увидеть все то что пытались прищурившись в тусклом свете.

– Для нас тут светло, глаза скоро привыкнут, и ты сможешь видеть, как и мы.

– Кто это мы? – Да их было несколько, лица не сказать, что они были здесь заперты, а хорошо упитанными людьми, будто питались по раз 7 на дню, но в комнате едой и не пахло.

= Мы, как и ты, не знаем, что это за место, – воскликнул один из незнакомцев.

Видимо ожидая моего вопроса, кто-то ответил сразу же на него, прочтя мои мысли.

Было тяжело встать, ноги не слушались, но это нужно было сделать, я хотел убежать и предпринял попытку, но только осознал, что потратил все свои силы чтобы сделать шаг, на встречу увиденной кнопке на стене, похожей на выключатель света.

– Ох ты же и умник, думаешь мы не пытались. – Ничего не получилось, свет как был тусклым, так и остался таковым, возможно каждое мое действие как-то активизирует этих херувимов, следящих за мной.

– Каждый умник кто открывает глаза, пытается сделать то же что и ты.

– Так, а почему же ни у кого не выходит, и на что вы обижены, потрудись ответить на милость.

– Все проще чем кажется, я первый кто открыл глаза, и обнаружил вокруг себя спящих людей, но они больше походили на людей без сознания, возможно у нас и теперь его нет, ведь непонятно, где мы находимся.

= Мы на земле. – Сообщил один из незнакомцев, сидящем в пальто и закутавшись в него так, будто бы на дворе минус 40, а его застали за чем-то ужасным врасплох.

Самый говорливый был мужчиной лет 45, в рубашке и брюках, будто только сейчас вышедшем с работы какого-нибудь офиса, где он работал бухгалтером, или занимался другой ерундой.

– Это точно, не на Юпитере или Сатурне, здесь же у нас есть кислород, только нет времени.

Я взглянул на большие часы в углу комнаты, их стрелки не ходили, а они будто бы замерзли на слоте 14:13.

Все эти люди сидели так, будто бы отдыхали, без всякого ожидания, им не нужно было ничего, все что можно было сделать и выполнить уже позади, а впереди их ждала безмятежность, может и я, спустя час стану таким же, и у меня не останется вопросов, но какой может быть час, если времени здесь нет.

– Вы присаживайтесь, – начала говорить неизвестная мне дама, – все что можно попробовать, мы уже сделали до вас, но ничего не вышло, двери закрыты, а иного выхода здесь нет, остаются лишь вопросы, но лучше разгадать их у себя в голове, и не делиться ими, ведь проще быть с разумными людьми в замкнутом помещении, пускай и в таком большом, нежели с сумасшедшими, от которых нет проку. -

От ненормальных было бы больше пользы, у них хотя бы всегда незаурядные идеи, главное, чтобы не было идиотов, ведь одного идиота бухгалтера уже хватает.

Трое неизвестных, нужны ли мне их имена, они раздражены и одновременно с этим ничем и никак не обеспокоены, по всем ощущениям проведя в этом месте последние 50 лет своей жизни, так и не найдя ответов.

Появившиеся мысль была не просто так взята с потолка, женщина была одета в то, что носили в прошлом веке, а бухгалтер идиот вышел буквально с годов так 80-х, про любителя пальто и говорить ничего не хотелось.

– Вы, скорее всего хотели бы знать, как нас зовут, и как к нам обращаться, – Воскликнула неизвестное женского лицо.

– Хотелось, скорее всего, но будет ли от этого польза, – какую бы мысль я не подумал, они сразу же знают, осознают, чувствуют, видят. Эти странные неизвестные мне люди не просто так здесь, они что-то скрывают.

– Меня можете называть просто Юлиана.

Юлиана это уже не просто подумал я, Юлиана это целая вселенная. Я вновь предпринял попытку зажечь свет порче и дернул переключатель рубильника.

– Как вы это сделали, с удивленным лицом вообразился стипендиат идиот Бухгалтер.

Свет зажегся еще сильнее, стало ярче, и теперь можно было разглядеть абсолютно все, но на стене еще остались места куда нельзя было дотянуться взглядом, кусочки картин, которые были неведомы свету, и буквально покрыты темнотой.

– Главное хотеть, – подумал было я, посмотрев на лицо этого чертово экономиста, он смотрел теперь на дело иначе, ведь до всего он чувствовал себя главным, предполагая, что имеет больше информации об этом месте.

– Вы видимо и не думали делать здесь что-то, будто бы вам уже хорошо, и вас не ослепляет мысль что чего-то не хватает, вы прожили уже все возможные жизни какие могли быть у вас, и теперь вы смирились со всем, но, однако, я только начал жить.

– Меня зовут Герман, – произнес бухгалтер, – но вы и представить не можете себе через что я прошел в своих мыслительных процессах, пытаясь как-то осознать все происходящее. Последнее что я помню, как выходил из здания офиса, и тут же вспышка в глазах, и все потемнело, а проснулся я уже в этой клоаке, и теперь из всех людей вокруг, у меня этот странный человек в пальто, обычная женщина с грациозным именем, и вы, но как же я забыл про нашего молчаливого ягненка, который, как только пробудился то спрятался под ту занавеску за окном.

Я увидел все то, о чем говорил Герман, но почему я ранее никак не обратил на это внимания, все так и было, какой-то мужчина, чья голова была скрыта за белой не просвечиваемой занавеской расположился к окну, облокотившись на стул.

В исступление меня повергло вовсе не то, что все это время там был еще один признак человечества в этом непонятном месте, а то, что ранее я никак не обратил на это своего внимания, а может и вовсе подумал я, его там и не существовало, до того как бухгалтер идиот окликнул его, охарактеризовав, и тут же он начал жить в моем разуме, и приобрел облик.

= А что там, по ту сторону этих окон, куда смотрит этот мужчина? – Произнес я, испытывая сильное влечение к тому неизведанному, с мыслю о том, на что можно таращиться столько времени.

– Там нет ничего, абсолютно, на первый взгляд мне казалось все тьмой, но там даже и тьмы нет, это чистая пустота как она есть, без света, без каких-либо признаков в ней какой-либо жизни. И смотреть туда опасно, вы же видите, что стало с ним, будто бы сознание покинуло этого мужчину, никто из нас не хочет заглядывать в ту пустоту, поэтому мы прикрыли хорошенько все этой непрозрачной вуалью.

– И никто из вас не попытался оттащить его оттуда? – С удивлением произнес я, и увидев одновременно с этим торчащий из кармана клинок ножа.

= Вы понимаете, осознаете почему никто не хочет туда подходить, и чем все это закончится.

Эти люди, которые здесь очутились, и черт знает сколько времени провели в этом царстве, теперь же бояться какой-то пустоты, или подозрительного мужчину, с клинком в кармане, чей взгляд как магнитом притянуло куда-то в неизведанное.

– Я могу еще понять ваш страх перед ним, почему-же вы не попытались открыть эту дверь, в том конце этой комнате. – Указывая пальцем в сторону двери, произнес было я, но меня перебил иступленный Герман.

– А вы что-то видите, там же нет абсолютно ничего, там такая же стена, как и все кругом, – его глаза блестели, он поменялся, в них почувствовалось легкое буземие и исступление, страх все же тоже в них был, но его было не столько много, безумие завладело его разумом, и он поддавался этому, как любой курильщик поддается желанием покурить сигарету. Безумие в его разуме, это подумал я настолько точно, как дважды два четыре.

А что если все это какая-то неправда, и все эти люди актеры или безумцы, чтобы разыграть меня, имена у них подходящие для таких ролей, а настоящие ли их имена, все фарс, все абсолютное ничто, как все то о чем рассказал этот грязный бухгалтер, мне он не нравился с первых нот, к нему отдаешься сразу сильной неприязнью.

Я стоял перед дверью. Моя рука повисла в пустоте. На двери не было ни ручки, ни замочной скважины, ни даже намека на то, как ее можно открыть. Это была просто плоскость темного дерева, врезавшаяся в стену, такая же бесспорная и бесполезная, как само время на остановившихся часах.

– Ну? – раздался голос Германа. Он не смеялся теперь. В его тоне сквозила усталая, выдохшаяся ярость. – Что ты видишь, умник? Великий выход? Спасение?

Я молчал. Я видел дверь. Я видел каждую ее панель, сучок на темной древесине, тень под ее нижним краем. Но он видел стену. Кирпичную, серую, с трещиной. И оба эти видения были абсолютно реальны в этом помещении, где реальность была не фактом, а формой согласия, от которого все давно отказались.

– Он видит дверь, – без эмоций констатировала Юлиана. Она больше не смотрела на меня, а разглядывала свои собственные руки, сложенные на коленях, будто впервые видя их. – Я тоже видела ее. В первые… моменты. Или дни. Потом перестала. Она исчезает, когда ты понимаешь, что она не ведет никуда. Это не выход. Это зеркало. Оно отражает твое желание выйти. И чем сильнее желание, тем четче дверь. А когда желание выгорает… остается только стена. Трещина на ней. И тишина.

Человек в пальто зашевелился. Он медленно, с трудом повернул голову, и его взгляд, мутный и невидящий, скользнул по мне, по двери, и уставился в пространство, между нами. – Есть третий вариант, – прошептал он, и его голос был похож на скрип несмазанных петель. – Видеть и дверь, и стену одновременно. Видеть их наложенными друг на друга, как два негатива одной и той же фотографии. И понимать, что это не имеет значения. Потому что за ними – одно и то же.

Его слова повисли в холодном воздухе. Мой взгляд невольно метнулся к окну, к тому месту, где за белой, не просвечиваемой занавеской сидел четвертый, тот, кого я боялся рассмотреть. Занавеска была неподвижна. Но в ее складках, мне показалось, таилось не просто отсутствие света, а нечто плотное, вязкое, поглощающее сам воздух вокруг. Он не двигался. Он просто был. И его присутствие, его молчаливое, магнетическое слияние с тем, что за окном, было более красноречивым, чем любые слова остальных.

Герман встал. Его движения были резкими, роботизированными. Он подошел к своему месту у стены – к той стене, что для него была единственной реальностью. – Я устал от этой философии, – проворчал он. – От этих разговоров о дверях-призраках и о пустоте. Здесь есть правила. Простые. Мы здесь. Нас четверо. Есть комната. Есть свет, который можно включать и выключать. Есть окно, в которое нельзя смотреть. Есть дверь, которой нет. И есть мы, которые должны… что? Догадаться? Раскаяться? Умереть от скуки?» Он ударил кулаком по своему кирпичу. Звук был глухим и одиноким. «Я выбираю кирпич. Он не меняется. Он не обманывает. Он просто есть.»

Но в его глазах, когда он это говорил, читалась агония. Агония выбора. Выбора самой жалкой, самой ничтожной формы существования, лишь бы не столкнуться лицом к лицу с тем, что предлагали другие варианты: с иллюзией выхода у Юлианы, с двойственным видением человека в пальто, с абсолютным самоустранением того, кто у окна.