Понюхай и скажи

– Вы когда в последний раз картошку видели?

– Вчера утром. Она ещё была. Сама гладила листики.

Вот так вот, гладила. Картошка, видимо, для неё уже почти как внуки.

Сосед Сычёв оказался старым, с хитрыми глазами и, как выяснилось, с богатой фантазией. Встретил он меня у калитки в кепке и с ведром, из которого торчала грязная тяпка и что-то ещё, вроде кусочка садового шланга, но подозрительно закопчённого.

– Да вы что, ночью я так храплю, что картошка бы сама выкопалась и сбежала, – сказал он и хмыкнул. – Тут соседи жалуются, что через три участка слышно, как у меня двигатель работает, а это, оказывается, я дышу.

– Таки вы ночью выходили из дома? Может, что-то видели?

– Ну… по нужде. К сараю. Я с фонариком. Картошка меня не интересует. У меня свёкла, сахарная, – подчеркнул он с таким выражением, будто я должен был сразу понять всё остальное сам.

Запах уклончивый, но не врущий. Что-то он недоговаривает. Не про картошку, а вообще.

Я сделал шаг к его сараю, аккуратно, без обвинений. Просто посмотрел в сторону, где, судя по следам, он «по нужде» бывал чаще, чем говорил.

Сычёв сжал ведро крепче и вдруг заговорил быстро, сбивчиво:

– Это я… ну… я не вор, если что. Это ж не уголовщина. Я так, для себя. И для Сани, через два дома который, он диабетик, ему только моё и помогает. Да и сахар нынче, сами знаете, где он и сколько стоит.

– Что именно «ваше»?

Он посмотрел по сторонам, понизил голос:

– Самогон. Из свёклы. Чистейший. Я не барыга, если что. Но иногда люди просят… ну, чисто по праздникам. Я ж не могу отказать, тем более если за бутылку привозят корм коту. А кот у меня старый, у него свои болячки.

Он засопел, снял кепку и почесал лысину.

– А вы кто, если не секрет? Участковый? Эколог? Или из налоговой?

– Частное расследование. Картофельное дело, – ответил я и улыбнулся.

Он рассмеялся и расслабился.

– А, ну, тогда ладно. А то я уж думал, вы по моему шмурдяку. Но я всё чисто гоню, из натуральных экологически чистых продуктов и с любовью к традициям. Картошкой не интересуюсь вообще. Слишком много хлопот, закопай, выкопай, перебери, еще и жуки эти… А свёкла сама лезет, как сорняк. К ней душа лежит.

Запах и вправду подтверждал: врал он немного, скорее из страха, чем по делу. С картошкой он точно не связан, но вот самогонка у него знатная, судя по стойкому аромату первака и лёгкого привкуса малинового варенья, которое, как позже выяснилось, он добавлял «для дам».

Сычёв вдруг оживился, расправил плечи, будто на нём появился пиджак с застёжкой в тон гусарским усам, которых у него, правда, никогда не было.

– Ну раз вы не из органов, может, заглянете на минутку? Я вам… эээ… покажу объект следствия. Так сказать, доказательства прозрачности и моей картофельной невиновности.

Я было хотел отказаться, но слово «прозрачности» в его исполнении прозвучало слишком соблазнительно. Да и нос подсказывал, что в сарае не было трупов, оружия и картошки. Только лёгкий сладковатый шлейф фруктов, браги и чего-то подозрительно малинового.

Сараем это назвать было трудно. Снаружи как сарай. Внутри почти лаборатория. На стене аккуратно висел паяльник, колбы, баночки с надписями вроде «Х-МЯТА» и «Смородинка-21», а в углу пыхтел, покачиваясь, самогонный аппарат. На нём был нарисован зайчик. Видимо, бренд.

– Вот! – гордо сказал Сычёв. – Это «Кабан с приветом», моя лучшая партия. Хотите стопочку?

Он плеснул из стеклянной бутылки в рюмку и протянул мне.

Я вдохнул. Запах был… уверенный. Не наглый, как у самогонщиков-любителей, что бодяжат всё подряд, а собранный, как портфель первоклассника в сентябре: всё на месте, ничего лишнего. Лёгкий аромат яблок, явно сушёных, немного мёда, чуть-чуть корки лимона и еле заметный уклон в сторону карамели. Ни сивухи, ни ацетона. Алкоголь чувствовался крепкий, но мягкий, как старый кожаный диван: пригрел и не отпустил. А венчал весь этот букет запах любви к искусству, крепкий, честный, без лишней лирики, как подпись старого мастера.

Сычёв оказался профессионалом. Это сразу стало понятно, здесь был не просто самогон, а результат многих лет работы, проб, ошибок и, возможно, даже любви. Такой вкус не рождается с первого раза. Тут был опыт, терпение и, кажется, даже рецептура, записанная от руки на выцветшем клочке бумаги, который хранится в конверте между страничками «Здоровья и жизни».

Я отпил глоток. Мягко, ровно, без ударов в затылок. Тепло пошло по горлу, разлилось в груди, и даже ноги как будто сказали спасибо.

– Хм, – сказал я, ставя рюмку на верстак. – Не кабан, конечно. Но с приветом.

Сычёв расплылся в улыбке, явно довольный.

– И как вам? – спросил Сычёв, с гордостью наблюдая за моими зрачками.

– Это не самогон, а дипломная работа. Я бы на такой и нюх защитил.

Он заулыбался, как если бы я только что предложил ему гастролировать по всем дачным кооперативам с дегустацией его напитка.

– Ещё?

– Спасибо, мне ещё расследовать. А то, боюсь, после второго я начну признаваться в чужих преступлениях.

Сычёв засмеялся, откупорил ещё одну бутылку, уже для себя, и поставил кружку в тень под аппарат.

– А зря. У меня есть «Слеза куста», на смородине. Пьют и плачут. Но исключительно от радости.

Мы распрощались мирно. Он ещё долго махал мне вслед, пока я не скрылся за калиткой, чувствуя за спиной тёплый взгляд, лёгкий угар и уверенность, что теперь в этом деле я точно знаю, кто виноват не был.

Картошка тут ни при чём. А вот свёкла под подозрением.

Соседка Валентина Павловна была из другой истории, в халате с ромашками и с полной готовностью всё рассказать, лишь бы выслушали.

– Я силуэт видела! Мужик с лопатой. Или с вилами. Или, может, с палкой…

– А вы точно уверены? – уточнил я.

– Ага. Хотя, может, и привиделось. Давление у меня. Таблетки пью. И собака воет у соседей, на погоду, говорят. Или на гостей…

Она понизила голос, перешла в режим заговорщицы:

– Там вообще много странного. Свет у них ночью горел и в окошке мелькало. Может, и не у них. А может, и вообще не свет…

Я вдохнул. Запах знакомый. Домыслы в оболочке тревожности. Типичный случай, когда мозг рисует кадры, а обоняние не находит следов. Лжи от неё не было, но не было и уверенности. Хотела бы, чтобы это был кто угодно: хулиганы, тимуровцы, шпион с рюкзаком, только бы на нее не подумали.

– Вы из милиции, да? – внезапно спросила она. – А у меня справка есть, что я зрение восстанавливала. Глаз капала… Всё документально.

Я кивнул. В таких случаях главное не спорить и не уточнять. Иначе можно получить рассказ о том, как в 2002-м она приняла почтальона за лешего, а в 2015-м сообщила о похищении бетонной плиты, которая потом нашлась под снегом.

– А у меня такое было уже, – сказала она, сделав важную паузу. – В девяносто восьмом. Или в девяносто девятом. Тогда тоже картошка исчезла.

– У вас?

– Нет, у сестры троюродной. В Нижнем. Или в Кстове. Неважно. Там в подъезде завелась женщина. С сумками. Никто не знал, кто она. Ходила, глядела. А потом пропали три мешка картошки с балкона. И кот. Одновременно.

– Кот?

– Ну да. Пушистый такой, Барсиком звали. Умный. Он, говорят, на картах гадал. После исчезновения сестра к бабке пошла, к гадалке. Та ей и сказала: «Ищи на базаре. Там твой кот, и картошка рядом». Ну, и в общем, кот не нашёлся, а картошку купили заново.

Она вздохнула тяжело, как будто Барсика хоронили вчера.

– Так что я всё понимаю. Жизнь теперь такая. Исчезающая.

Запах был как старый шкаф с открытками, где каждый конверт это ещё одна история, а половина историй выдумана. Немного валидола, чуть-чуть лука, но больше всего мыла с лавандой и терпкой фантазии. Такой, что хочется в неё верить, даже когда знаешь, что это сказка.

Не лгала, это было видно. Просто жила в мире, где Барсик гадал на картах, а картошка могла уйти по своей воле, если обиделась.

Я кивнул.

– Спасибо. Вы мне очень помогли.

Подросток Владик, который жил на углу, сидел под яблоней с телефоном. У него были худые ноги, торчащие из шорт, майка с надписью «Error 404. Motivation not found» и наушники, из которых доносился какой-то басовый бубнёж. Он лениво шевелил ногой, обутой в кроссовок с отвалившейся подошвой. Возле него стоял пластиковый стакан с остатками колы и дохлой осой.

– Здорова, – сказал я, подходя. – Ты у нас местный наблюдатель, так?

Он глянул на меня исподлобья, вначале с опаской, потом со скукой.

– Я вообще ничего не видел. У меня дрон сел.

– А до этого летал?

– Ну, вчера днём. А ночью не-а. Хотя, кажется, машина была. Фура, большая. Отъехала около трёх ночи. Или в два? Короче, ближе к утру.

– А сам не спал?

– Да как-то не уснул. Батя храпит, как трактор. Я на стриме сидел. Знаете, что такое стрим?

– Понимаю. А фуру ты в окно видел?

– Угу. Она вон там стояла. Где пятно на траве. Там сейчас муравьи тусуются.

Я кивнул. Пятно действительно было. Муравьи тоже.

Я вдохнул. Запах у Владика был подростковый и густо-живой. Лёгкий перегар от газировки, майонез с чипсов, гормоны, немытая подмышка и странный, но искренний оттенок ожидания. Никакой лжи. Всё, что говорил правда, насколько он вообще мог отличить три часа ночи от шести утра.

– А почему запомнил? – уточнил я.

– Ну, как… Она фарами моргала. Типа как в кино. Может, кого-то ждала. А может, сигнал давала. Я подумал может, закладка.

– Что?

– Да шучу я. Ну… или не совсем. У нас тут недавно на детской площадке закладчика ловили. В кедах и с пакетиком. Бабка с третьего дома заметила. Она вечно всех замечает, кстати, её тоже спросите, она всё видит, даже сквозь шторы.

Я хмыкнул.

– Ладно, Владик. Спасибо. Ты помог.

Он кивнул и снова уткнулся в телефон. На экране мелькало что-то с цветными мечами, монстрами и девушками в форме медсестры.

Я отметил про себя:

«Запах правдивый, с лёгкой подростковой неряшливостью. Свидетель не врёт, но путает время и детали. Надёжность средняя. Потенциально полезен для дальнейшего наблюдения. Возможно талант к слежке».

Через полчаса я собрал всех у грядки, как на сходе.

– Коллеги, – начал я, – запах улик не обманет. И правда, как картошка: её хоть под подушку спрячь, а запах останется. Вы все вне подозрений. Будем разбираться дальше.

Все смотрели на меня с разной степенью понимания. Но главное слушали.

Запах уверенности шёл… от самой Тамары Ивановны. Она уже не сомневалась преступление было. Её просто забыли предупредить, и теперь весь кооператив должен ответить.

И вот тут к дому подъехала фура. Из неё вышел мужчина лет сорока, и достал мешок. Картофельный мешок.

– Ма! Я привёз. Всё как ты просила. Только ночью получилось. С работы только в полночь вернулся.

Оказалось, это зять. Работает дальнобойщиком. Приехал ночью. Чтобы не будить тихо выкопал, аккуратно, как учили. Погрузил и отвёз домой. А теперь привез.

Тамара Ивановна молчала. Потом сказала:

– Ну вот… А я думала Сычёв.

Мы пили чай на веранде. Пирог был с капустой, а разговор с облегчением.

– Вот что значит не предупреждают, – вздыхала Тамара Ивановна. – Я ж волновалась.

– Лучше перебдеть, чем недобдеть, – философски сказал Сычёв, мирно дожёвывая пирог.

На обратном пути в электричке я снова сидел напротив той женщины с лопатой. Теперь она выглядела счастливой, видимо, всё выкопала. Или кого-то закопала, и теперь спокойна.

На полу у моих ног стоял мешок. Тамара Ивановна вручила мне пару вёдер «на пробу, за беспокойство». Мешок пах землёй, картошкой и, почему-то, слегка самогоном.

Дома меня встретил Кузя. Обиделся, что пропустил два приёма пищи. Мама посмотрела на мешок у моей ноги, нахмурилась, потом расправила брови:

– Ну что, поймал воришку?

– Поймал, – сказал я. – Только он не воришка. Он зять.

Мама кивнула, взяла мешок, взвесила его в руках, и улыбнулась:

– Молодец. Хоть раз пришёл не с пустыми руками. Уже прогресс.

Кузя фыркнул, соглавшаясь. Или картошку не одобрил, кто его разберёт.

Глава 10. Пропавший маникюр и аромат шантажа.

Есть запахи, которые просто обязаны быть. Например, в салоне красоты должно пахнуть лаком, шампунем и неоправданными ожиданиями. Если же пахнет страхом, потом и «Роллтоном», значит, там не стригут, а решают чужие судьбы.

Мне позвонила Ирина.

– Шевцов? Вы, это, тот самый… с носом?

– Я и без носа неплохо соображаю, но с ним действительно я. Что случилось?

– У нас пропала клиентка. Ну как пропала, ушла. Без оплаты. И без ногтя. А потом прислала голосовуху: «Если расскажете, то опубликую видео с вашим стерилизатором».

– Это угроза?

– Это кошмар! Вы можете… ну… обнюхать?

Я не знал, кого именно мне придётся нюхать: ноготь, шантажистку или стерилизатор. Но согласился. Жизнь у меня такая: от скуки до абсурда одно «да».

Салон назывался «Оазис красоты», и был расположен между шиномонтажом и магазином «Пенсия+». Стеклянная дверь открылась, и меня ударило смесью аромата кокоса, паники и антисептика. Внутри два кресла, три Ирины и один маникюрный столик, на котором лежал… ноготь.

– Вот, – сказала главная Ирина. – Он остался. Мы его не трогали.

Я подошёл. Присмотрелся. И вдохнул.

Сначала гель-лак. Потом резина от перчаток. А под этим что-то приторное. Как в чужом лифте после громкой ссоры. Ложь. Причём свеженанесённая.

– Чей это ноготь?

– Люды. Такая… блондинка. С характером. Сказала, что “ей так не пойдёт”, хлопнула дверью, унесла лампу для сушки и маникюрный набор. И стерилизатор.

– Сушку?

– Лампу! Профессиональную! Она в розетке была! Вы понимаете, какая это наглость?

Я кивнул. Наглость это не уходить без оплаты. Наглость это унести лампу, пока тебе сушат под ней ногти.

– У вас осталась её запись, контакт?

– Конечно. У нас всё цифровое. Даже скандалы. Хотите покажу переписку?

Пока я читал, в нос бил уже весёлый букет: гель-лак, конфетная злоба и запах шантажа. Едва уловимый, но цепкий, как плохая репутация.

– Вы уверены, что Люда раньше здесь не была?

– Нет. Она вообще впервые. Сказала, что раньше обслуживалась в «Эстет-Люкс» на Ломоносова, а теперь хочет “чего-то попроще, но чтоб с вайбом”.

Я вздохнул. “Вайб” оказался смесью вранья и аферы.

По адресу в анкете Люды я нашёл обычную хрущёвку. Дверь открыла она сама, в домашнем халате, с пультом от телевизора.

– Здрасьте, – сказала Люда, будто я ей уже надоел, хотя мы только встретились.

– Я по поводу лампы.

– Какой ещё лампы?

– Которая внезапно оказалась у вас в пакете. Вместе с маникюрным набором.

Она прищурилась. В воздухе поплыл запах: уксус, обида и шантаж.

– Это была компенсация! – выпалила она. – Мне сделали угол ногтя под 58 градусов, а я просила ровно 60! Это… издевательство над геометрией! У меня фобия на неправильные треугольники!

– И стерилизатор?

– Ну, он просто… стоял. Я думала, это для ног. Я его даже не включала.

Я огляделся. Лампа на столе, стерилизатор под газетой. Всё сходится. Почти.

– Вернёте – и мы не выносим дело в чаты дома.

Люда кивнула. Смиренно. Пахла поражением, гелем и лёгким сожалением.

Вечером я вернул лампу в салон. Ирина обняла её, как любимого мастера после декрета.

– Ну и? – спросила она. – Что это было?

– Шантаж, геометрия и внутренняя свобода. Всё как всегда.

Я уже выходил из салона, когда одна из Ирин, та, что с ресницами до потолка и манерой шептать заговорщицки даже время кинула мне вслед:

– А вы слышали, что Сальников якобы делал себе чистку лица в “Эстет-Люкс”? У них теперь обыски. Говорят, нашли кучу налички в солярии.

Я остановился.

– В солярии?

– Ну да. Типа у них там “клиенты платят кэшем” и никто не чешется. А там Сальников якобы перед исчезновением лицо отбеливал. Для агитации, наверное.

Я вдохнул и в воздухе на секунду повис знакомый букет. Лимбургер. Густой, неуместный, липкий, как компромат в пластиковом пакете. Где бы ни всплывало его имя, там начинало тянуть сыром.

Я кивнул. Записал в голове: “Эстет-Люкс. Солярий. Деньги.” Добавил к остальным кусочкам мозаики.

Я ушёл под запах кокоса, сыра и слабой надежды, что мир когда-нибудь начнёт вонять чуть поменьше.

Глава 11. Эстетика ухода.

Иногда улика это не бумажка с адресом, а странная фраза, сказанная между делом. Кошки и невесты сегодня ещё не пропадали, поэтому наутро я пошел в салон «Эстет-Люкс». Пора было начинать помогать органам правопорядка найти человека. Похоже без меня они не справлялись.

Салон располагался в дорогом районе, рядом с бутиками, где вещи стоили как месяц аренды. Вывеска «Эстет-Люкс» сияла как реклама идеальной жизни. Внутри пахло каппучино, косметикой и дорогим кондиционером.

– Добрый день, – сказал я, показав удостоверение. – Шевцов. Обонятельный советник следователя Тарасова.

– Мы не вызывали, – сказала администраторша, глянув поверх экрана. – И вообще у нас всё по записи!

– Запишите меня как «Проверка». Я по одному клиенту.

Это сработало. Меня пустили внутрь.

Пока ждали старшего администратора, в зал влетела женщина с перекошенным лицом и визгом:

– Мне ресницы сожгли! Посмотрите! Я похожа на дохлого воробья! Вот не хотела же к вам идти, так подруга уговорила!

За ней мастер с трясущимися руками и запахом лимонного спирта и старшая администратор с запахом вымотанных нервов.

– Я делала по технике! – пробормотала мастер. – У неё были жирные веки…

Я втянул воздух. Женщина пахла не гневом, а обидой вперемешку с лёгкой ложью. Мастер страхом и кофе без сахара.

– Простите, – сказал я. – Позвольте?

Я подошёл, посмотрел ресницы, вдохнул. Клей, да. Ошибка мастера в технике. Никакого запаха злонамеренности. А вот клиентка… от неё тянуло запахом компенсации. Я знал его. Он появлялся, когда человек начинал видеть в конфликте выгоду.

Я подошёл ближе и вместе с компенсацией уловил другую ноту: что-то сладковатое, тягучее, чуть приторное. Запах депиляционной пасты. Шугаринг. Его ни с чем не спутать.

– Вы записаны на шугаринг сегодня? – спросил я.

Женщина замялась.

– Откуда вы… ну, да. И что?

– Просто странно идти на несколько процедур, если вы «не уверены в салоне».

Она отвернулась. Через минуту согласилась на бесплатную коррекцию. Мастер вздохнула с облегчением. Администратор одобрительно посмотрела на меня.

– Вижу, вы умеете разруливать. Чем вам помочь?

– Сальников. Был у вас клиент такой?

Она вздрогнула.

– Вы о депутате? Да… был. Недели три назад. Записался на чистку лица и уход за кожей. Ему наш салон посоветовал один йог… Мастер Валера. Из Центра Трансцендентного Валеризма. А Сальников, да, очень вежливый был. Сказал странную фразу перед уходом…

– Какую?

– «Надо напоследок привести себя в порядок. Когда ещё доведётся».

Я ничего не ответил. Только кивнул.

– Он платил наличными?

– Да. Без карты, без скидки. И… ещё взял у нас маску. Увлажняющую. Сказал: «Пусть лицо помнит о цивилизации».

Я поблагодарил и вышел на улицу. Воздух был чистым, но в голове всё ещё витал тот запах бумажный, пыльный, с ноткой ухода. И ощущение, что человек, которого ищут все, уже давно знал: скоро его не станет.

Глава 12. Запах развода и варенья.

Проснувшись утром я собирался первым делом позавтракать, а потом заняться делом Сальникова. Вчерашние заметки лежали аккуратно сложенными на столе, ручка рядом, а я даже надел чистую рубашку, чтобы почувствовать себя следователем, а не уставшим мужиком в халате. Всё шло по плану.

План, как всегда, заключался в том, чтобы хотя бы начать.

Но стоило мне поставить чайник и усесться как кто-то постучал. Не позвонил, нет. Постучал, намекая: «Забудь про всё, у тебя будет день странностей».

Я открыл дверь.

На пороге стояла женщина лет пятидесяти с лицом, словно её жизнь провела последние двадцать лет в бане, а потом ещё десять в холодильнике. В руках трёхлитровая банка, перевязанная бечёвкой.

Варенье. Клубничное, если верить приклеенной бумажке с надписью шариковой ручкой «клубн» и парочке заплывших ягод, прилипших к стеклу.

– Это… от него, – сказала она. – Пахнет отравой. Я чувствую. А вы… можете проверить?

Я кивнул и сделал шаг в сторону, приглашая в квартиру. А в голове отметился пункт: «Сальникова придется отложить».

Женщину звали Валентина Григорьевна. У неё был голос, как у преподавательницы труда, и аромат духов, в которых смешались бергамот, подозрения и безнадёжность.

– Он хочет от меня избавиться, – начала она, ставя банку на кухонный стол. – Постоянно что-то подмешивает. А это варенье… я не ела, только чуть-чуть понюхала и поняла.

Я наклонился к банке. Запах… клубничный. Чуть кисловатый, но не подозрительный. Зато от неё запах явной лжи. Лжи не злой, а истерической, как у школьника, который не сделал домашку, но зато написал стих.

– У вас есть врачи? – осторожно спросил я.

– При чем здесь мои врачи? Я к ним не хожу. А он меня и туда хотел записать, «на обследование». Да я не дура!

Варенье пахло обычным сахаром и клубникой. Женщина напряжением и полным, стопроцентным вымыслом.

Пока она рассказывала, как «уже третий раз находила в супе чешуйку», по кухне с достоинством прошёл Кузя. Величественный, как налоговый инспектор на пенсии. Он запрыгнул на стол, подошёл к банке, понюхал, презрительно фыркнул и уселся на краю стола.

– У вас и кот нюхает? – испугалась Валентина.

– Нет, – сказал я. – Он просто эксперт по людям. Если фыркает, значит, не верит.

Она смутилась. Потупилась.

– Ну… может, я сама кое-что добавила.

– Куда? – уточнил я.

– Ну… ему. В еду. Немного. Чтобы спокойнее был.

Я понял, что пришло время еще раз поставить чайник.

Мы пили чай с сухими вафлями. Варенье я не рискнул открывать, оно уже стало свидетелем слишком многих откровений.

Кузя прыгнул на подоконник, демонстративно отвернулся и начал вылизывать лапу. Как бы говоря: «Это не моё дело, но вы оба странные».

Через десять минут в дверь позвонили. Настоящий звонок.

На пороге стоял мужчина, слегка за пятьдесят, с лицом «двадцать лет терплю». Он не выглядел ядовито, скорее утомлённо.

– Она тут? – спросил он.

– Тут, – сказал я, не уточняя, кто именно.

– Валя, ты чего удумала опять? – вздохнул он, входя. – Ты же сама мне таблетки в борщ подсыпала. Чтобы я «не спорил по вечерам»…

Она всхлипнула. Я хотел отодвинуть варенье подальше от края стола, но не успел – банка дрогнула, скатилась и разбилась прямо на кухонном полу. Запах сладости, яркий, густой, вырвался наружу, как истина, которую больше не спрячешь.

Кузя посмотрел на всё это с презрением. Потом медленно ушёл в другую комнату, как кот, который не будет участвовать в этом спектакле.

Через пять минут они ушли. Валентина шла впереди, обиженно вытирая глаза. Муж за ней, как охранник, но без особого энтузиазма.

А я остался с липким полом, осколками и тихо бубнящим телевизором.

«…по новым данным, депутат Сальников мог покинуть территорию страны через частный аэродром в Ленинградской области. Источник не раскрывается. Адвокат депутата пока не дал официального комментария…»

Камера выхватила мутную фотографию Сальникова. Я смотрел на неё, стоя с тряпкой в руке и каплей варенья, прилипшей к носку.

– А я ведь собирался заниматься им, – сказал я вслух.

Кузя мяукнул из комнаты. По-моему, он сказал: «Лучше займись полом».

А потом я поскользнулся.

Глава 13. Свет в фазе.

Иногда истина прячется не в уликах, а в кривых гвоздях и йоговских штанах. Я с надеждой отправился к Мастеру Валере. Кто, как не он, мог знать, куда исчез человек, которого вот уже неделю никто не может найти.

Центр Трансцендентного Валеризма находился в бывшем магазине автозапчастей. Вывеска с полустёртым логотипом «TOYOTA» до сих пор была видна под новой: «Центр ТВ. Отключи голову – подключи энергию». Внутри пахло ароматическими палочками, пыльными ковриками и философией за наличные.

У входа меня встретил мужчина с пучком волос на макушке и в трениках цвета «фенхель после дождя».