Вилла «Эдем»

Сергей Цветков

Вилла "Эдем"

Изрядную часть октября 1961 года мне пришлось просидеть в Монтрё, в ожидании ответа Набокова на мои вопросы.

Разумеется, приезд сюда был чистейшей авантюрой с моей стороны. Незадолго перед тем, для оправдания репутации начинающего, но подающего надежды русиста, Сорбонна выделила мне грант на изучение трудноуловимого влияния достатка и условий жизни писателя на его творческую плодовитость и качество литературной продукции. Не нужно сильно напрягать память, чтобы назвать дюжину великих книг, пропитанных болезнями и нищетой их авторов, и, по крайней мере, столько же высокомерных творений, обязанных своим рождением сожительству Музы с пресыщенными баловнями судьбы. Заодно мне предстояло выяснить, готов ли современный художник продать творческое первородство за чечевичную похлёбку.

После недолгого размышления я решил ограничить своё исследование кругом русских писателей, что соответствовало выбранной мною специализации.

Едва закончился летний отдых, как я с увлечением приступил к набрасыванию контуров предстоящего исследования. Работу, однако, прервала небольшая заметка в Le Parisien (в то время Le Parisien libéré). Счастливое предзнаменование, не иначе. Чета Набоковых, говорилось там, в последние годы радующая европейцев продолжительными туристическими набегами, приняла решение окончательно переселиться в Старый Свет, избрав местом своего пребывания Монтрё. Далее приводился отзыв Набокова о Швейцарии: что-то вроде того, что в ней бывал Байрон, Гоголь писал здесь «Мёртвые души», Достоевский очутился здесь без гроша, а Толстой подхватил венерическую болезнь. Словом, поэтическая страна…

Эта новость круто поменяла мои планы. Личная беседа с величайшим мастером современной прозы – ещё вчера я и думать не мог о таком украшении моего исследования! Разумеется, все другие начинания были отодвинуты в сторону. Наскоро уладив все дела, я выехал в Монтрё.

Встретиться с Набоковым оказалось труднее, чем я думал. Сначала мне пришлось несколько дней дожидаться его возвращения из поездки по окрестностям. Затем он с женой сразу укатил в Милан наслаждаться оперным выступлением своего сына. Когда он, наконец, вернулся, я позвонил в «Монтрё палас» и попросил соединить с его номером. Трубку сняла г-жа Набокова. Она вежливо выслушала меня и пообещала, что перезвонит. Ответный звонок раздался лишь спустя ещё три дня. Г-жа Набокова известила меня, что её муж теперь избегает прямого диалога с интервьюерами из опасения быть неправильно понятым или увидеть искажение своих слов в публикации, примеров чему, увы, предостаточно.

– Поймите, мой муж писатель и стиль – это всё, что у него есть, – сказала она, видимо, цитируя его слова. – Однако он отнюдь не против того, чтобы стать объектом вашего исследования, для чего просит прислать список вопросов, на которые обязуется дать письменные же ответы.

Это было не совсем то, на что я надеялся, но делать было нечего. В тот же день я отнёс конверт с вопросами в «Монтрё палас». Гостиничная прислуга стояла насмерть: «Почту г-ну Набокову доставляем только в десять часов утра». Смирившись с тем, что линии обороны, возведённые Набоковым вокруг своей башни из слоновой кости, неприступны, я стал ждать.

Дни тянулись за днями, ответа не было. Однажды я набрался смелости напомнить о себе. Мягкий голос в трубке сказал, что г-н Набоков сейчас слишком захвачен неотложной работой, и попросил набраться терпения.

Не скажу, что я был сильно зол или раздосадован. В этом ленивом прозябании была своя прелесть. По утрам я двигал вперёд, как мог, свою работу, а после обеда отправлялся бродить по городу. Осень в этом году купала Монтрё в волнах почти что летнего тепла. Пальмы, вязы, кипарисы, кедры на набережной блаженствовали под бархатной лаской солнца. Старинный «Монтрё палас» казался стареющей светской дамой, которая прячет морщины под слоем косметики. Проходя мимо, я каждый раз вглядывался в линию окон третьего этажа в надежде увидеть моего литературного гранда. Я не знал тогда, что окно набоковского кабинета выходило на север, на причудливые громады горных вершин. Так что мне оставалось лишь следить за изломанным полётом голубянок, белянок и бархатниц, бесшумно скользивших мимо гpотов и балюстрад.

Вечерний выбор был невелик: газета, книга или бар. Я не большой любитель злачных мест, но иногда не прочь побыть среди незнакомых людей.

Как-то я зашёл в одно из питейных заведений на Palace de Vernex. Все столики были заняты, кроме одного, за которым сидел пожилой господин, в отличном твидовом пиджаке, окинувший меня доброжелательным взглядом, когда я направился в его сторону. Мы обменялись любезностями, я присел и сделал заказ.

Некоторое время мы сидели молча, смакуя свои напитки. Не помню, кто из нас заговорил первый. Состоялось знакомство (мне показалось, что я где-то встречал эту русскую фамилию), мы пожали друг другу руки, и разговор потёк по обычному в таких случаях руслу.

Узнав о роде моих занятий и цели приезда в Монтрё, Владимир (как он позволил называть себя, чтобы избавить мой язык от артикулярных мучений при произношении его фамилии) внимательно посмотрел на меня. Его левая бровь поползла вверх, он улыбнулся.

– В таком случае перед вами живой объект вашего исследования, – сказал он. – Хотите услышать мою историю?

Меня вдруг осенило.

– Постойте, не вы ли тот самый Schischkin, который писал под псевдонимом Бонаков и так внезапно исчез с литературного горизонта перед самой войной?

– Он самый. Только какой уж там литературный горизонт! Два забытых романа…

– Так расскажите же, что с вами случилось?

Он подозвал официанта и заказал два коньяка.

– Вы позволите вас угостить? Мой рассказ не будет краток, так что мы ещё и повторим.

«Прежде всего, – продолжил он, закуривая, – позволю себе напомнить некоторые детали моей биографии. Не думаю, что они вам известны, ведь моя слава была эфемерной, как дым от этой сигареты. Я родился в 1895 году в Петербурге, в семье, где литература витала в воздухе, словно аромат дорогих духов. Отец мой был видным юристом, при этом верившим в искусство так, как другие верят в Бога. Прекрасная домашняя библиотека, вечерние литературные чтения, частые визиты литературных знаменитостей, экзистенциальный, как сказали бы сейчас, холодок от постоянного пребывания на самых необитаемых вершинах духа – такие воспоминания оставила по себе моя юность. Революция обратила их в мираж. В 1920 году мы с родителями оказались в Крыму, а оттуда, как и многие, спасаясь от красного потопа, отплыли в Константинополь – на пароходе, который качался на волнах Чёрного моря, как ковчег изгнанников. Вы, конечно, простите мне все эти метафоры, ведь в городе, где живёт Набоков, писателям хочется не ударить в грязь лицом даже в застольных беседах.

Европа приняла нас холодно, но всё же приютила. Отец устроился в каком-то скромном юридическом бюро в Париже, а я, полный юношеского пыла, решил покорить литературный мир. Благодаря французским гувернанткам моего детства по-французски я говорил так, что парижане за столиком в кафе иногда спрашивали, из какого я квартала. На первых порах работал в Le Figaro Littéraire – не на первых ролях, конечно: держал редактуру, переводил, подшивал бумаги. По ночам писал – те самые два романа. Их заметили критики. Один, помню, высказался о последнем в том духе, что это «одно из самых пронзительных произведений, посвящённых разрушению внутреннего мира человека в условиях исторического сдвига». Смешно. Такие формулировки обычно приходят только после смерти автора. А читатели как будто и хотели обречь меня на голодную смерть.

Третьего провала я допустить не мог, – и поверьте, во мне говорило не тщеславие. Я замкнулся, ушёл в себя. К литературе совершенно остыл. Решил, что если вернусь в неё, то только с той книгой, что могла бы оправдать моё существование. С книгой, ради которой стоило родиться. Больше не шептать, а выстрелить. Или такая книга – или тишина. Я уже не ждал ни критики, ни славы, ни даже издателя, который бы ответил на письмо. Но была уверенность. Уверенность, понимаете? Не тщеславие – пусть даже самой высшей пробы, – а именно вера в то, что пишешь не напрасно. Что в этом есть смысл, пусть даже скрытый за семью печатями.