Чукотские рассказы. Жизнь на краю света

Владимир Косинский, Владимир Кос

Чукотские рассказы. Жизнь на краю света

Ледяной ветер надежды

Холод страха начался не снаружи, а изнутри и накатывал он постепенно. Сначала легкий порыв страха обдал в то время, года снегоход нервно дернулся на ледяной кочке. Следующая, более сильная волна страха накатила после того, как лед под полозьями хрустнул совсем по-другому, не привычно-упруго, этаким обреченно-надтреснутым звуком. Но самая большая волна страха окатила от тишины, настолько внезапной, оглушающей, ледяной. Забравшей воздух из легких и тепло из тела.

Алиса, девочка девяти лет, в ярко-розовой пуховой куртке, не успела даже вскрикнуть. Она видела, как папа, молодой, сильный и очень смелый, резко обернулся к ней. В его округлившихся глазах стоял страх, рот открылся в немом крике. Ледяные воды неумолимо тянули его ко дну вместе со снегоходом. Мамины руки, теплые и нежные, только что поправлявшие ей капюшон, резко сжали ее плечи и с силой оттолкнули от себя. А потом…

Потом была борьба. Борьба за жизнь в ледяной тьме. Уже не страх, ужас. Тот самый который сжимает спазмом горло. Инстинктивное барахтанье… И воздух. Резкий, холодный, спасительный. Маленькие руки в мокрых варежках, цепляющиеся за кромку льда. Мгновение, и ледяная вода с неохотой отпускает ее от себя. Давящая тишина, и только стук собственного сердца оглушающе стучит в ушах.

Она одна. Во всей бесконечно-белой, молчаливой вселенной… Рука дрожит от холода, но пальцы крепко держат мамин старенький кнопочный телефон и набирают цифры 1-1-2…

…В кабинете было тепло, даже душно. На экране компьютера светилось сообщение от диспетчера: «Ребенок. Провалился под лед в заливе Креста. Родители, предположительно, утонули. Девочка выбралась, на связи».

Он, отхлебнул уже остывший кофе и вздохнув, откинулся на спинку кресла. В голове крутились мысли: "Какой год уже на этой должности. Сотни вызовов. То рыбаки, то туристы. И ведь большая половина из них не стоят и выеденного яйца. Так, Залив Креста… А лед там в это время года – лотерея. Да и отправлять вертолет ночью… в условиях плохой видимости? Риск. Рисковать экипажем? Так, в сообщении говорится, что ребенок выбрался. Вероятнее всего его уже нашли местные".

Взгляд упал на всплывшее новостное яркий заголовок которого буквально кричал: «Журналист помог налепить пирожки в пекарне «У Мишенки». Вот она – жизнь. А там, на льду… Скорее всего, уже все решилось. Тяжело выдохнув он набрал номер диспетчера, сказал медленно, растягивая слова:

– Примите к сведению. Уточните обстановку соседнем селе. Утром будем решать вопрос.

Решение было тихим, будничным, утопающим в душной повседневности кабинета. Он не видел мокрую, розовую курточку на белом льду. Не слышал тихого всхлипа в трубку телефона. Он видел протокол, риск, отчетность, возможные нарекания за ночной вылет. Махнул рукой. Авось, все обойдется…

…Алиса не больше плакала. Слез больше не было, казалось, они замерзли где-то глубоко внутри. Только маленький уголек надежды шептал голосом той, кто сказала по телефону: «Держись, солнышко, мы тебя найдем…» Уголек, казалось бы, шептал, «Иди, не лежи, замерзнешь…».

Она встала. Голос шептал, а она шла. На ватных ногах, в мокрой тяжелой одежда покрытой ледяной коркой. Она шла. Шла и вспоминала папины рассказы про белого медвежонка-путешественника, мамины руки, тепло печки у бабушки в доме.

Минуты текли, становясь частью вечного холода. Она уже не чувствовала ног, только странную, сонную тяжесть во всем теле. Уголек тепла таял. Все. Надоело. Упасть бы. Прилечь. Поспать тут, на мягком снегу.

И тогда она услышала… "Ветер? Не. Рокот мотора? Да. Такой знакомый, такой родного.... Как у папы… Тишина? Показалось? Как же так? Голоса…"

Она открыла глаза, и пелена постепенно отступила. На нее смотрели двое.

Они говорили ей что-то успокаивающее растирая при этом ее онемевшие руки и ноги бережно, осторожно. Сняли с нее покрытую льдом курточку и надели кухлянку. Один из них, посадил ее к себе на нарты.

– Жива дочка. Слава Богу, жива. Держись, все будет хорошо, – прошептал хриплый голос.

Взревел мотор снегохода. Надо торопится, каждый миг на счету.

Но лед, уставший от тяжести зимы, не выдержал. Громкий треск. Пролом. Черная, ледяная вода поглотила и снегоход, и нарты, и людей.

А Алиса. Алиса снова лежит на льду. Из нарт ее выбросили сильные руки в последнем, отчаянном порыве.

–Держись, дочка! – последнее, что она услышала, прежде чем вода унесла слова.

Теперь она лежала и смотрела в белесое, низкое небо. Уголек надежды, раздутый было приходом людей, погас окончательно. Осталась только усталость. Бесконечная, всепроникающая усталость.

Нет, страха не было. Была тишина и память. Она вспоминала мамин пирог. Как папа щекотал ее, называя своей «маленькой полярной звездой». Как бабушка учила ее говорить на родном языке. Вспомнила песенку потерявшегося мамонтенка:

…Пусть мама услышит,

Пусть мама придёт,

Пусть мама меня непременно найдёт!

Ведь так не бывает на свете,

Чтоб были потеряны дети…

И шепот:

–Мама. Мамочка.

Ее звездочка меркла. Мороз рисовал на ее ресницах ледяные узоры. Дыхание становилось все реже, превращаясь в легкое облачко, которое тут же развеивалось ветром. Последней мыслью была не мысль, а ощущение: крепкие, теплые объятия. Будто ее обняли сразу и мама, и папа, и бабушка, и те двое незнакомых мужчин с добрыми глазами. И было уже не холодно. Совсем не холодно.

Вертолет появился только на следующий день, около полудня. Солнце, беспощадное и яркое, освещало безмолвную картину. На льду, прямо около полыньи лежит маленькая, хрупкая фигурка. Словно уснувшая.

Спасатели, уже знали, что опоздали. Опоздали много часов назад. Лицо девочки было удивительно спокойным, почти умиротворенным. Только в уголках губ, казалось, застыл намек на улыбку, обращенную к чему-то, чего они, живые, увидеть не могли…

О произошедшем он узнал по служебному каналу. Долго смотрел в окно своего теплого кабинета. А затем взяв папку с бумагами начал готовить объяснительную. Он думал о стечении обстоятельств, о сложных погодных условиях, о том, что «меры были приняты в рамках регламента». Он заглушал внутри другой голос, тихий и настойчивый, который спрашивал только одно: – А что, если бы?..

Пинок судьбы или невыдуманная история с практически реальными персонажами.

В славном городе Анадыре, где холодно бывает три месяца в году, а очень холодно – оставшиеся девять, жили-были два друга: бывший интеллигентный человек Ванька-художник и его лучший друг Вася. Ваня – невысокий полный мужчина с лицом престарелого моржа. Вася – высокий сухощавый парень с печально-грустным взглядом человека, потерявшего последнюю тысячу.

Как-то раз, кажется, в субботу или даже в воскресенье, оба приятеля расположились на скамейке в самом сердце города. Яркое, но редкое в этих краях солнце ласково выглядывало из-за редких облачков. Вездесущие чайки летали над головой и орали во всё своё птичье горло. Молодые мамочки неспешно вышагивали, толкая перед собой коляски, а детишки весело гомоня, гоняли голубей.

– Друг мой, Василий, – многозначительно изрёк Ваня, задумчиво глядя на памятник основателю столицы Чукотки. – Не усматриваете ли и вы в сей атмосфере некую… интеллектуальную духоту? Цивилизация, при всех её благах, несколько надоела. Не пора ли нам, отринув суету, удалиться в лоно природы? Пребывание на свежем воздухе, как вам известно, способствует умственному просветлению и… телесному здравию. Не поехать ли нам на природу? Так сказать, приобщиться к духу предков. Возьмём палатку, удочки и, так сказать, чего-нибудь для души.

Под «чего-нибудь для души» подразумевались три полторашки «Чешского», пара бутылок беленькой «Пчёлка» и бутыль фирменного самогона «На соплях» от местного умельца Семёныча, от которого прочищались не только организм, но и воспоминания.

Сказано – сделано. И уже через час наши герои тряслись на стареньком мотоцикле «Урал», держа путь к живописному месту под названием «Домик рыбака». Добравшись до заветного места и «накатив по-писсярику» за удачную рыбалку, они смело взялись за удочки.

Рыба, по всей видимости, была благоразумная и клевать отказалась категорически, сделав исключение лишь единожды – исключительно чтобы продемонстрировать друзьям полную бессмысленность затеи.

– Ну что ж, – вздохнув, заключил Вася, демонстративно вытягивая поплавок из воды», – считаю, что обязательную норму спортивного рыболовства мы выполнили. Можно теперь перейти к культурному отдыху.

Палатку наши герои поставили хоть и криво, но с душой. Разожгли костёр, и началось. Первая стопка – за природу. Вторая – за Чукотку. Третья – за то, чтобы медведи обходили стороной.

К десятой стопке, посвящённой кошке Мурке, Ваня вспомнил про медведей, свободно гуляющих по берегам Лимана. Но уже к двенадцатой стопке медведи в их картине мира превратились в милых пушистых соседей, которые наверняка просто хотят дружить и выпить…

Вечер пролетел быстро и с душой. Наши друзья, уставшие после трудного дня и победившие весь алкогольный арсенал, почивали в палатке, оглашая окрестности богатырским храпом.

И тут… к палатке подошёл настоящий хозяин тундры – бурый медведь. Любопытный и немного голодный. Зверь осторожно бродил вокруг лагеря, фыркая и роясь в брошенных пакетах, иногда чавкая найденной провизией.

Ване, разбуженному незнакомым звуком, потребовалось некоторое время, чтобы открыть глаза. Голова гудела, мысли путались, зрение размывалось. Сквозь тусклый свет угасающего костра он заметил тёмную силуэтную массу, копающуюся в мусорном пакете.

– Василий… – радостно воскликнул Ваня. – Ищете, чего бы поесть? Или выпить? Про меня не забудьте.

Медведь удивлённо обернулся и издал недоуменный рык. Но для Вани, чьё сознание на фоне алкогольного угарасмешало реальность с воспоминанием о том, как однажды Вася надел дублёнку задом наперёд и бегал с диким смехом по улице, распугивая прохожих, это не имело значения.

– Да бросьте вы! – рассмеялся Ваня. – Как сказал Смоктуновский… нет, кажется, Станиславский: «Не верююю!»

И, выползя из палатки, по-дружески прицелился и отвесил смачного пенделя своему косолапому «другу» прямо в деликатную область.

В тундре, кажется, наступила гробовая тишина. Даже ветер притих. Медведь замер. В его маленьких, глубоко сидящих глазах промелькнула целая гамма чувств: от удивления и ярости вселенского масштаба до глубочайшей обиды на всё человечество. Ведь никто, никтоза всю его хоть и недолгую жизнь не позволял себе такого!

Пасть косолапого мародёра раскрылась. О-о… это был не рык. Это был вопль возмущённой вселенной. Медведь развернулся и… отвесил своему обидчику «леща». Чёткого, аккуратного, прямо-таки мастерского леща в ухо. Не когтистой лапой, а тяжёленой подушкой. Ваня отлетел к палатке, которая тут же сложилась, как карточный домик, накрыв спящего Васю.

Не зря говорят, что пьяному море по колено. Вот и Василий на пару мгновений отключился, а придя в себя, заорал бешеным голосом:

– Ванька, ты чего, ох… чего ли?!

После чего на голову бедного мишки полились настолько отборные ругательства, что сапожники сгорели бы со стыда.

Медведь, в свою очередь, видимо, решил, что связываться с этим вонючим неадекватом дальше – ниже его достоинства. Он фыркнул и с обидой заковылял прочь, чтобы забыть этот кошмар как ужасный сон.

В этот момент из-под груды ткани и алюминиевых спиц выполз Вася. Увидев удаляющуюся тушу, а рядом – своего друга, сидящего в позе лотоса и выкрикивающего непотребности, он всё понял.

– МЕДВЕДЬ! – едва слышно прошептал Вася.

– ВАСЯ? – от удивления Ваня разинул рот. – А там тогда кто?

Охваченные животным (а кто-то уже и медвежьим) страхом, товарищи стартанули в сторону города. Подальше от страшного места, бормоча молитвы всем известным богам.

Их дикие крики и вопли были услышаны рыбаками, которые, не мешкая, вызвали полицию.

– Тут, – кричали они в трубку, – или медведи людей едят, или люди медведей! Приезжайте!

На место ЧП прибыл наряд во главе с самим начальником городского отдела полиции, подполковником Семёном Артуровичем. Сам по себе Семён Артурович был человеком отважным, в мыслях уже давно представлявшим себя героем боевиков 80-х. В багажнике его служебного УАЗа лежал табельный АК с запасной обоймой, который он взял «на всякий случай». И этот случай настал.

Осветив фарами поле битвы (смятая палатка, разбросанные бутылки, один кроссовок), он сразу увидел главную угрозу. Тот самый медведь, не в силах уснуть от пережитого унижения, вернулся к лагерю в надежде восстановить душевное равновесие.

– Всем отставить панику! – скомандовал Семён Артурович, сбрасывая китель. Из багажника появился автомат Калашникова. – Я сам с ним разберусь! Отойти!

Подчинённые, знавшие характер начальника, покорно отступили. Семён Артурович принял стойку, достойную Рэмбо в лучшие его годы, и, издав боевой клич ирокезов, выпустил в медведя первую очередь (правда, все пули ушли над головой косолапого). Медведь, только что оправившийся от пинка, снова испытал глубокое потрясение. Он лишь хотел пожрать, а тут то пендали, то война.

Семён Артурович, увлёкшись, пустил вторую длинную очередь, уже приближая ствол к цели. Пыль столбом встала вокруг медведя, ветки посыпались с карликовых деревьев, одна пуля срикошетила от камня и пробила канистру с бензином в УАЗе (к счастью, пустую). Медведя же, будто заговорённого, ни одна пуля не задела. Он стоял, обалдело моргая.

Когда рожок опустел, в наступившей тишине медведь посмотрел на прыгающего от возбуждения полицейского, на его подчинённых, которые уже по рации вызывали МЧС и психбригаду, флегматично хрюкнул и, пожав могучими плечами, ушёл в темноту тундры. Навсегда решив, что цивилизация – это слишком.

И тундра снова погрузилась в свой величавый покой, нарушаемый лишь ветром да отдалённым обиженным рыком где-то за сопками.

На следующий день в местной газете «Крайний Север» вышла небольшая заметка: «В результате внезапных ночных учений сил правопорядка в тундре в районе «Домика рыбака» была успешно отражена условная атака условного противника. Пострадавших нет. Уничтожена одна палатка и одна канистра. Граждане Иванов В. и Васильев В. были найдены в пяти километрах от места событий в удовлетворительном состоянии, доставлены в город и оштрафованы за нарушение общественного порядка и разведение костров в неположенном месте».

Сало не предлагать, возьмите хаш!

Чукотка. Весна. Та самая чукотская весна, когда снег не тает, а преет, асфальта нет, и вся земля превращается в жижу. В такой день нормальные люди старались передвигаться по улице на автомобилях, или на крайний случай из дому не высовываться. Но не Марина Суреновна.

В библиотеке был санитарный день. Марина Суреновна, заведующая этим царством тишины и книг, женщина с гордым армянским профилем и душой, давно принявшей суровую чукотскую романтику, наводила красоту. Она поливала с трудом пережившие суровую чукотскую зиму цветы, вытирала пыль с собрания сочинений Ленина и напевала под нос песню про ту самую Сулико, которая где – то потерялась.

И тут дверь скрипнула и вошла местная жительница, тетя Маша из общежития. Была она лицом суровая, как апрельская погода. На ногах – валенки с галошами с налипшим грязным снегом. В руке – синяя, некогда советская, а теперь безнадежно забрызганная сумка-олимпийка с улетевшим мишкой.

Без лишних слов тетя Маша направилась в читальный зал и с глухим стуком поставила свою сумку прямо на свежевытертый стол. С нее потекла мутная вода, оставляя на светлом полированном дереве первобытные узоры.

Марина Суреновна замерла с тряпкой в руке. Вежливость боролась в ней с ужасом библиотекаря, видевшего осквернение храма.

– Мария Петровна, – зазвучал ее мягкий, с бархатным голос. – Простите, я только что стол вымыла. Сумка очень грязная…

Тетя Маша окинула ее оценивающим взглядом, от макушки заботливо уложенных волос до строгих туфель. И изрекла, четко, как приговор:

– Развела у себя тут чистоту и сидит. Хохлушка.

В библиотеке воцарилась тишина, которую можно было резать ножом для микрофильмов. Марина Суреновна в удивлении широко раскрыла свои голубые, армянские глаза. Хохлушка? Она, Марина, дочь Сурена из Еревана, выросшая среди запаха кофе и звуков дудука? Это было настолько неожиданно и абсурдно, что вместо обиды в глазах запрыгали веселые бесенята.

Она посмотрела на обиженную сумку, на грязные следы, на хмурую Марию Петровну, от которой пахло весенним ветром и керосином. И вдруг засмеялась. Звонко, заразительно, так, что даже кактусы, казалось, насторожились.

– Мария Петровна, дорогая! – сквозь смех произнесла она. – Если бы я была хохлушкой, я бы вам ваш любимый борщ этой грязью заправила и сало на закуску предложила! Но я – армянка. И потому предлагаю вам и вашей многострадальной сумке, культурно просветится.

Тетя Маша, сбитая с толку таким поворотом, буркнула:

– Какую еще программу?

– Первый пункт, – деловито сказала Марина Суреновна, подхватывая сумку и неся ее к раковине. – Санитарная обработка. Нельзя же «Капитал» Маркса рядом с такой путешественницей класть. Она его заразит ревизионизмом.

Пока она мыла авоську, тетя Маша, ошеломленная, сидела на стуле.

– Второй пункт, – продолжала библиотекарь, вытирая сумку чистым полотенцем. – Ликбез. Армяне – не украинцы. У нас не борщ, а хаш. Не сало, а бастурма. И если уж обзываться, то «джан». Очень поэтично!

Она поставила сверкающую сумку обратно на стол, уже подстелив газету.

– И третий пункт, главный. Раз уж вы ко мне зашли в такой день, вы получаете внеочередной читательский билет. Что вы любите? Приключения? Романы? Или, – она таинственно понизила голос, – у меня есть потрясающий сборник армянских сказок.

Тетя Маша смотрела на сияющую Марину Суреновну, на чистую сумку, на свой грязный след у двери. Хмурость с ее лица медленно сползла, как снег с крыши.

– Сказки… это можно, – нехотя пробормотала она.

Через час тетя Маша уходила из библиотеки с чистой сумкой, книжкой сказок и странным чувством. Она не извинилась, конечно. Но на пороге обернулась:

– Марина … Суреновна. Этот хаш… он жирный?

– Очень! Но от северной стужи, говорят, помогает не хуже тюленьего жира, – с серьезным видом ответила библиотекарь.

– Гм. Подумаю, – сказала Мария Петровна и вышла, аккуратно закрыв дверь…

Ведро судьбы…

Август. Если в друг