Ветры нового века

Тудасюдакл

Ветры нового века

Глава 1. Среди обыденности

В канун нового 1700 года в Тумбесе не было пылких речей и обильных пиров. Горожане – от чиновников до ремесленников – продолжали заниматься своими привычными делами. Точно так же вели себя и земледельцы в полях и садах, усердно готовившиеся к январскому урожаю. И всё-таки обстановка была уже не такой, спокойной, если вдуматься…

Например, далеко на севере, в Канаде, шла отчаяннейшая англо-французская борьба за попытку овладения хотя бы какими-нибудь самыми завалящими колониальными землями. В условиях, когда даже минимально «лакомые» территории оказывались полностью недоступны, колонизаторский порыв иссякал, в европейских государствах повсеместно развивались апатия и уныние, но среди этих эмоций ощутимо назревал грандиозный взрыв насилия – равного которому доселе мир не знал.

Между тем, кризис заглянул гораздо глубже, чем можно было бы ожидать. Так как приток серебра так и не начался, благосостояние высшей аристократии и верхов купечества не выросло. Да, для многих людей поначалу это показалось бы даже благом – потому что аппетиты того же дворянства росли не слишком сильно. Однако неприятной стороной сравнительно низких поборов стало то, что отсутствие сверхдоходов не позволило запустить раннюю промышленную революцию достаточно энергично. Вдобавок, экономический рост тормозился. Раз не строили большого количества морских судов, способных совершать дальние плавания, значит, меньше спрос на парусину, дерево и металл. Обработка железа в 1700 году не усовершенствовалась технологически по сравнению с 1650 годом. Торговля начала скукоживаться, и всё чаще даже самые сплочённые и монолитные ремесленные «цехи» не могли отстоять высокий уровень цен на свою продукцию. Никакая организация и монополизация не могли предотвратить этой проблемы, ведь у покупателей просто не имелось достаточно денег. Поэтому ремесленники, включая порой и самых опытных и умелых, всё чаще разорялись – или влекли жалкое существование, перебиваясь случайными заказами. Между прочим, спрос на польскую и российскую пушнину, зерно, пеньку и строевой лес из-за этого тоже оказался достаточно низким. Причём для Речи Посполитой, и без того переживавшей затяжной катастрофический упадок, это в буквальном смысле стало «экономическим контрольным выстрелом».

Вслед за такими проблемами начались большие трудности и в войсках. Переход к полноценной строевой системе, характерной вроде бы для Нового времени, затягивался. Может показаться парадоксом, но плата наёмникам выглядела более выгодной и простой формой содержания армии, чем полноценное обеспечение вооружённых сил из откровенно дырявых бюджетов. Неизбежным следствием стали усиливающийся разнобой в вооружении и снаряжении. Пожалуй, даже среди самых плохо организованных крестовых походов с трудом можно было бы найти примеры подобной «военной чересполосицы». Первоначально экономический спад усилил вроде бы приток людей в армейскую сферу, потому что там можно было ещё сравнительно неплохо заработать. Но уже к 1660–1680-м годам военачальники хором стали жаловаться на «измельчание кондотьеров». Те не только стали, впрочем, слабее и менее профессиональны, но и существенно более своевольны. Фактически, грань между обычным европейским наёмником и янычаром в этом плане стёрлась. Появился грозный симптом – то и дело в каких-нибудь дворцовых заварушках оказывались вовлечены части армии и гвардии, а не только верхи аристократии: уж слишком удобным средством в этой междоусобной борьбе служили отряды регулярных войск.

Ну а что же могло становиться добычей войск в каких-либо конфликтах? Естественно, в первую очередь крупные города, центры ремесла и торговли всё же. Однако сами эти города перестали расти, хотя и продолжали втягивать новое население – смертность из-за возросшей скудости жизни полностью остановила и без того не слишком быструю в то время урбанизацию. Возможности благотворительной системы поддерживать нуждающихся людей оказались откровенно ничтожными, потому что её ресурсы оказались смехотворно малы, а количество тех, кто требовал подаяния и хоть какого-то крова над головой, неуклонно росло. В попытках спастись, люди в последней четверти 17 века стали переходить даже из городов порой обратно в деревню, и этот поток быстро рос – тогда как привлекательность жизни в столицах и портовых центрах изрядно потускнела. Но и на земле не всё было ладно и гладко – наоборот, приток новых жителей позволял за счёт избытка рабочих рук консервировать устаревающие орудия и приёмы агротехники. Землю распахивали всё более настойчиво, интенсивно сводя леса, что поначалу давало неплохой результат вроде бы. Но вскоре подрыв устоявшейся природной системы начинал сказываться негативно на хозяйстве: реки мелели, кое-где учащались суховеи и пыльные бури, особенно в южных местностях. Стоило погоде преподнести какой-нибудь сюрприз – что было вполне частым делом в малый ледниковый период, как разражался жестокий неурожай и свирепый голод. Следом за ними приходили и вспышки заразных болезней.

В Аташ-Абаде с горечью подмечали: «Они воюют с почвой, как со злейшим врагом… но это то же самое, что подпиливать столбы, на которых держится дом». Даже средний рост западноевропейских жителей в 1700 году был примерно на 1,2 сантиметра меньше, чем в 1600-м. Понижался, впрочем, и авторитет государей. Говорить о становлении абсолютизма в условиях, когда практически каждый полковник или генерал может с отрядом вломиться в монаршии покои и произвести «досрочную отставку огнестрельным способом». Дворяне настойчиво требовали как можно большего закрепления и усиления своих прав, а противовеса этому – в лице городов и торговцев – короли и императоры так толком и не получили, поэтому вместо балансирования их политика приобретала всё более отчётливо чисто продворянский характер.

Испания только формально уже сохраняла к началу 18 столетия единство – между Кастилией и Арагоном возрастала неуклонно вражда, вернее, соперничество. Помещики обеих регионов обвиняли друг друга в том, что «едят общий хлеб даром и ничего не отдают взамен». Попытки королевской власти избежать сепаратистских настроений путём усиленного нажима в таких условиях ничего не давали. Португальцы отобрали Галисию ещё в 1689 году, а итальянские владения Габсбургов фактически обрели независимость. Только церковные структуры во всём этом хаосе оставались сколько-то стабильной опорой – однако и у неё были проблемы. Особенно во время голодных и тяжёлых лет, когда в изнурённых местностях в головах людей оживали отголоски дохристианских культов. Точнее – представлений о них, почёрпнутых, как ни парадоксально, из христианской же обличительной проповеди, и основательно домысленных самым причудливым образом.

Даже в торжествующей триумф вроде бы Пруссии очень скоро ощутили, что «победа привела нас на какое-то пепелище». Добычи оказалось меньше, чем рассчитывали, и она только лишь окупила, по сути, военную кампанию – но после этого казна оказалась в том же самом положении, что и до начала боёв. Казначей сухо сказал в беседе с военным министром: «очень скоро нам придётся воевать в долг». Но и генералы тоже оказались недовольны: они осознали, что именно сейчас, когда вроде бы появились благоприятные возможности для наступательных действий… армия не просто истощена, она разложена изнутри, и найти даже толковых подготовленных наёмников невозможно, независимо от того, найдутся средства на них или нет.

Австрия находилась в не менее жалком положении. Там вообще пришлось пойти на крайние меры, согласиться на унизительный договор о сотрудничестве с бывшим злейшим врагом – османами. Некогда гордая и непреклонная центральноевропейская держава полностью лишилась былого лоска, говорить об её влиянии на какие-либо иностранные дела стало просто смешно. На севере Италии соперничало растущее османское и удерживающееся по инерции венецианское влияние. Да и то… дожи лишь грустно улыбались, когда думали о своём положении. Не было толком пушек и ружей, не на что было и оплатить услуги кондотьеров. Знаменитые муранские зеркала и прочие предметы роскоши – это, конечно, хорошо… если их покупают. А если покупателей нет, если они не могут себе позволить такую высокую, как прежде, цену?

Однако последствия кризиса касались не только армии и государства в целом, как может показаться. Не менее неприятным эффектом стали изменения в сфере культуры и науки. Содержание пресловутого «интеллектуального слоя» оказывалось весьма затруднительно. Если у властителя есть выбор – платить солдатам или слыть щедрым меценатом, финансируя театр, придворный оркестр, университет, понятное дело, какое решение будет принято в сложных обстоятельствах. Солдаты хотя бы, может быть, верность сохранят и уберегут от врагов и разбойников…

Однако и у купцов, владельцев мануфактур возникали те же самые проблемы. Начнёшь вкладываться в какие-то изобретения – и рискуешь потерять немало денег, потому что ещё неизвестно, сработает оно или нет. А потому гораздо проще и удобнее – пользоваться привычными, устоявшимися методами и технологиями. Так, хотя тому же Севери удалось сконструировать вполне рабочий паровой насос, он не особенно заинтересовал фабрикантов и владельцев шахт. Внедрение этой новинки, как и ряда других, происходило очень медленно. Побочным результатом, между прочим, стало то, что Аташ-Абад, как и другие государства, не испытывавшие подобных европейским проблем, получили шанс ликвидировать технологическое отставание и даже со временем вырваться вперёд. Развитие за счёт внутренних ресурсов оказалось, поэтому, более устойчивой в критических обстоятельствах стратегией.

На море были свои «приметы времени». Вместо становления обычных крепких флотов, которые должны были, по идее, образоваться как раз в 18 столетии, продолжался век процветания пиратов. По сути, даже произошёл откат назад, ко времени, когда граница между морским разбойником и обычным торговцем отсутствовала, и, встретив другое судно в море, всегда можно было опасаться, что это обернётся нападением. Более того, именно пираты получили практически полный контроль над морскими путями. А некоторые государства и вовсе оказались вынуждены играть на их условиях. Если недавно ещё могучая Испания и избегла такой участи, то только потому, что стала договариваться с пиратскими главарями о совместных действиях, используя их силы как своеобразную замену постоянному флоту. Да, этот путь казался скользким и вёл ко всё большему количеству проблем, но возможности избежать его не было.

Глава 2. Далеко на краю

А как раз в эти же годы, на востоке Европы, происходили не менее важные события. Польское государство окончательно исчезло – даже формально. Теперь вместо общего короля, правившего в Варшаве, существовало два враждующих «как бы короля»: один контролировался кланом Вишневецких, другой кланом Потоцких. Между их владениями проходила нечёткая, совершенно неоформленная граница, пересечение которой напоминало скорее экстремальный спорт. Сегодня купец, прошедший из одной местности в другую, мог получить солидную выручку, а завтра он уже болтался в петле, потому что кому-либо с одной из сторон его действия не понравились. Юг Речи Посполитой форсированно заграбастывали австрийцы, и мешать им в этом никто не собирался, по большому счёту. Оба новоиспечённых королевства даже ради такого случая не готовы были замиряться и объединять усилия, или хотя бы переключаться на борьбу с внешним врагом. Более того, и короли, и их отдельные вельможи отчаянно интриговали, фактически становясь марионетками зарубежных сил. И чем призрачнее была реальная власть у них, тем ожесточённее становилась риторика, тем больше пафоса звучало во время придворных пиров, тем длиннее становились титулы, и тем больше внешнего подобострастия требовали эти монархи.

Может возникнуть вопрос, а почему же в Стамбуле не запретили зависимым от себя теперь Габсбургам проводить экспансию – или же не занялись ею сами, по своему обыкновению? Дело в том, что положение самой Османской империи в этот момент стремительно ухудшалось. В 1699 году янычары сменили двух султанов – и свергли бы и третьего, поставленного ими же совсем недавно, если бы тот не происходил сам из янычарской же среды. Прекрасно зная, что эти люди неспособны просто так утихомириться и угомониться, он сделал «ход конём»: хитростью (издав приказы о каких-то манёврах и переходах) заставил янычарский корпус удалиться из столицы, а затем распорядился ввести туда несколько крупных отрядов сипахи. И – опираясь на них – запретил бывшей гвардии даже приближаться к стамбульским воротам и укреплениям под угрозой расстрела из крепостных пушек и орудий флота.

Казалось бы, такому ловкому султану можно было бы только аплодировать. Но на деле своим поступком он просто обрёк себя на изоляцию в столице – и даже там опасался лишний раз покидать Топкапы. Прослышав про его манёвр, разные региональные паши о