Эхо миров

Они вели себя как обычные люди – улыбались, разговаривали, торопились по делам. Но только до поры. Думан начал замечать закономерности. Они часто находились рядом с одинокими, уставшими, потерянными людьми. В переполненном автобусе «астральный скиталец» в облике старушки мог сидеть рядом с пьяным мужчиной, и тот к концу поездки становился бледнее, как будто с него стекали краски жизни. В очереди в магазине «человек» с пустым, стеклянным взглядом мог на секунду прикоснуться к плечу впереди стоящей девушки, и та вдруг вздрагивала, как от разряда тока, а потом выглядела смущённой и уставшей.

Самый страшный случай произошёл в узком, грязном переулке позади школы, куда Думан свернул, чтобы сократить путь домой. Он увидел двоих. Они стояли над бродягой, старым, грязным человеком в порванном пальто, который, видимо, искал в мусорных контейнерах что-то съедобное. Существа выглядели как молодые парни в худи, но их позы были слишком синхронными, а лица – застывшими. Один из них просто положил руку на плечо бродяги. Не грубо, почти по-дружески. Бродяга замер. Его глаза, мгновение назад живые и испуганные, остекленели, стали пустыми, как у рыбы на прилавке. Из его полуоткрытого рта, медленно, словно тягучий дым, потянулась тонкая, серебристая нить. Она переливалась, как жидкий металл или конденсированный свет. Второй «парень» наклонился и… вдохнул её. Его человеческая оболочка на миг дрогнула, стала чуть более плотной, реальной, налитой силой. Бродяга же беззвучно рухнул на землю, как пустая кукла, из которой вытащили каркас. Звук его падения – глухой удар тела о асфальт – был единственным, что нарушило тишину переулка.

Думан стоял, прижавшись спиной к холодной, шершавой стене гаража, в двадцати метрах от места действия. Он не мог пошевелиться. Его охватил парализующих ужас, ледяной и всепоглощающий. В горле стоял ком, а в животе всё сжалось от тошноты. Он хотел закричать, броситься на помощь, сделать что угодно – но ноги были ватными, а разум твердил одно: «Ты не герой. Ты трус. Ты убежал тогда в горах и убегаешь сейчас. Они тебя сотрут, как того бродягу». Он мог только наблюдать, как твари, облизнувшись (у них даже был этот жуткий, нечеловеческий жест), спокойно, неспешно вышли из переулка и растворились в вечерней толпе на главной улице. Через несколько минут в переулок зашла пара прохожих, раздался женский испуганный вскрик, потом звонок в полицию. Думан, всё ещё дрожа, выбрался из своего укрытия и побрёл домой, слыша за спиной нарастающий шум. Позже в местных новостях мелькнула короткая заметка: «В районе школы №47 скончался мужчина без определённого места жительства. Предварительная причина – острая сердечная недостаточность».

Ночью сон не шёл. Он лежал в темноте, уставившись в потолок, где свет фонарей с улицы рисовал двигающиеся узоры. За закрытыми веками вспыхивали чёрные, бездонные глаза астральных скитальцев. В ушах стоял тот самый низкочастотный гул, хотя теперь он исходил, казалось, из его собственной головы. И сквозь весь этот ужас пробивалось другое ощущение – давящая, невероятная тишина, что исходила от Алтая. И слова старого хранителя, которые эхом отдавались в его черепе, как заевшая пластинка: «…редкий дар… Сила духа…»

Какой дар? Дар видеть кошмар там, где другие видят обыденность? Дар чувствовать себя беспомощным и загнанным в собственном городе? Дар знать, что под тонкой плёнкой реальности кишат паразиты, пьющие жизнь людей, и не мочь ничего сделать? Это был не дар, а проклятие.

Но после той ночи, когда он снова стал свидетелем «исчезновения» – на этот раз в городском парке, где скиталец в облике няни забрал что-то у плачущего, одинокого ребёнка, оставив его вялым и апатичным, – в Думанe что-то надломилось окончательно. Это была не внезапная решимость героя, не вспышка ярости. Это было тихое, глухое отчаяние, опустившееся на дно души, как тяжёлый, холодный камень. Если это везде, если от этого не спрятаться, не закрыть глаза… то, может быть, единственный способ не сойти с ума – это перестать быть жертвой? Даже если шансов нет. Даже если это путь к гибели. Лучше уж знать, как с этим бороться, и пасть в бою, чем каждый день видеть, как крадут чьи-то жизни, и трусливо отводить взгляд.

В памяти всплыло, как Алтай представился. Имя. И вспомнился полушепот хранителя артефактов, обращённый к нему в тот момент, когда он уже отворачивался, чтобы уйти. Старик наклонился и произнёс так тихо, что слова едва долетели: «Академия на восточном выезде, за старым каменным мостом через речку. Ищи ворота без вывески. Если передумаешь…»

Найти её оказалось проще, чем он думал, и одновременно – сложнее. Старый каменный мост был известным местом, полуразрушенным памятником архитектуры, откуда местная молодёжь любила нырять в реку летом. За ним начиналась заброшенная промзона, поросшая бурьяном и усеянная полуразрушенными цехами дореволюционной постройки. Среди этого запустения, в стороне от основной дороги, стояла усадьба. Она резко контрастировала с окружением: большое, внушительное здание в неоготическом стиле из тёмного, почти чёрного кирпича, с остроконечными башенками, стрельчатыми окнами и сложным каменным узором по фасаду. Оно было обнесено высоким, глухим забором из того же тёмного камня. Никаких табличек, указателей, домофонов. Казалось, это просто ещё один заброшенный объект, купленный когда-то чудаком-бизнесменом и брошенный на произвол судьбы. Думан стоял перед массивными коваными воротами, украшенными сложным, абстрактным узором из переплетающихся линий. Сердце снова бешено колотилось, но теперь это был не только страх, но и предвкушение, смешанное с последними сомнениями. «Передумаешь…» Он передумал. Сейчас или никогда. Он подошёл к воротам, не зная, что делать дальше – стучать, искать звонок? Он просто положил ладонь на холодный металл с намерением войти, попробовать толкнуть створки.

И воздух перед ним задрожал. Не сильно, едва заметно, как дрожит воздух над раскалённым асфальтом. Но он это почувствовал кожей лица. И тогда ворота… растворились. Не открылись – они потеряли плотность, стали полупрозрачными, как вода, и он увидел сквозь них внутренний двор. Потом материальность вовсе исчезла, и перед ним был открытый проход. Он шагнул внутрь, и, оглянувшись, увидел, как ворота снова обретают форму, становясь непроницаемым барьером. Двор поражал. Внешнее запустение было обманом. Здесь царил идеальный порядок. Аккуратно подстриженные газоны, цветущие клумбы с растениями, которых Думан никогда не видел – они отливали серебром и легкой голубизной. Дорожки, выложенные белым камнем. И в центре – то самое главное здание, которое вблизи выглядело ещё более величественным и древним, чем казалось снаружи. В его стрельчатых окнах горел тёплый, жёлтый свет.

Двери главного входа были деревянными, резными, и открылись сами, как только он приблизился. Внутри его встретило фойе, больше похожее на холл старинного европейского университета, чем на школу магии (а чем ещё это могло быть?). Высокие потолки с дубовыми балками, стены, облицованные тёмным деревом и камнем, огромный камин, в котором, несмотря на летний вечер, пылал огонь. Но не обычный – пламя было синеватым, почти белым, и не издавало треска, лишь тихое, убаюкивающее гудение. От него не исходило тепла в привычном понимании, скорее, чувствовалась лёгкая, освежающая энергия, наполняющая пространство. У камина, спиной к нему, стоял Алтай. Он был в простой тёмной одежде, без плаща, и выглядел менее грозно, более… человечно. Но аура силы вокруг него ощущалась по-прежнему.

«Наконец-то, – сказал Алтай, не оборачиваясь. Голос его звучал в тишине зала чётко и ровно, без предисловий. – Я начал думать, что ошибся в тебе. Что страх перевесил любопытство и гнев. Но ты здесь. Это главное». Он, наконец, повернулся. Его лицо было серьёзным, но не суровым. В глазах читалась усталость и что-то ещё – ожидание? «Добро пожаловать в Академию, Думан. С этого момента я буду твоим наставником».

Думан открыл рот. Вопросов было миллион: «Что это за место? Кто вы на самом деле? Почему я? Что будет со мной?» Но Алтай, словно прочитав его мысли, мягко, но твёрдо поднял руку, останавливая поток.

«Позже. Всё позже. Сначала познакомься с тем, кто будет задавать тебе планку на первых порах. И, возможно, станет эталоном, к которому ты будешь стремиться – или раздражающей помехой, которую захочешь превзойти». Он сделал шаг в сторону, освобождая обзор.

Из-за его спины, из тени колонны, вышла Айсана. Она была в простой, удобной тренировочной форме серого цвета, но даже в ней выглядела не менее внушительно и опасно, чем в тот вечер на руинах. Её длинные волосы были собраны в тугой хвост, подчёркивая строгие черты лица. Её присутствие не просто заполняло пространство – оно его структурировало, делало воздух плотнее, а свет – ярче. Она молча смотрела на Думана, и в её тёмных глазах не было ни дружелюбия, ни враждебности. Была лишь оценка. Холодная, беспристрастная оценка ресурса.

«Айсана, – представил её Алтай, и в его голосе прозвучала лёгкая, едва уловимая нота гордости. – Мой лучший ученик на текущий момент. И, без ложной скромности, сильнейший практик боев в стенах этой Академии. Возможно, и за её пределами тоже».

Думан невольно вытаращил глаза. Сильнейшая? Женщина? В том мире боевых искусств и магии, который он начал себе смутно представлять после увиденного, это казалось… необычным. Неправильным. В его голове, воспитанной на боевиках и стереотипах, сильнейший маг должен был быть седовласым стариком или, на худой конец, мускулистым мужчиной вроде Алтая. Айсана поймала его взгляд и слегка, едва заметно, приподняла одну бровь. Не насмешка, а скорее… понимание. Как будто она видела этот поток предрассудков в его голове и уже была к нему привыкла. Ему стало жарко и неловко, он потупил взгляд.

«Не суди по обложке, новичок, – мягко сказал Алтай, но в его ровном тоне прозвучало ясное, недвусмысленное предупреждение. – Сила не имеет пола. Или возраста. Или социального статуса. Она имеет лишь волю, понимание и умение направлять. Айсана понимает природу магий, его потоки, лучше, чем кто-либо, кого я знаю. Забудь свои стереотипы. Они здесь – смертельно опасная помеха».

«Не смущай его, учитель, – впервые заговорила Айсана. Её голос был низким, мелодичным, но лишённым какой-либо теплоты. Он был как чистый, холодный родник. – У него и так в глазах каша от всего, что он увидел за последние дни. Теория и объяснения подождут. Практика всё расставит по местам лучше любых слов. Говорили о совместной тренировке для начала?»

«Сразу?» – вырвалось у Думана. Он снова посмотрел на Айсану, на её собранную, готовую к действию позу, и мысленно представил себя в роли боксёрской груши. Это казалось безумием.

«Лучший способ научиться плавать – быть брошенным в воду, – философски заметил Алтай, и в уголках его глаз появились лёгкие морщинки, похожие на улыбку. – Разумеется, при условии, что рядом есть тот, кто не даст утонуть с первого раза. В нашем случае – не даст разобраться на молекулы или потеряться в ином измерении. Пойдём».

Они провели его через лабиринт коридоров, мимо дверей с непонятными символами, мимо стен, украшенных не картинами, а висящими в воздухе голограммами сложных геометрических фигур и звёздных карт. Наконец, они вошли в тренировочный зал, и Думан замер на пороге, поражённый. Зал был колоссальным. Его купол был полностью прозрачным, и сквозь него лился последний свет заката, окрашивая всё в багровые и золотые тона. Пол был покрыт не деревянными панелями или матами, а мягким, упругим материалом, который менял цвет в месте касания – от тёмно-синего до серебристого. По стенам висело не оружие, а странные кристаллические структуры, которые тихо горели изнутри, и сложные диаграммы, изображающие многомерные фигуры, от которых рябило в глазах. Воздух был наполнен лёгким запахом озона и чего-то цветочного, и в нём плавали крошечные, светящиеся частицы, похожие на пыльцу.