Политические обязанности немецкой молодёжи

Освальд Шпенглер

Политические обязанности немецкой молодёжи

От переводчика.

Данная речь Освальда Шпенглера была произнесена 26 февраля 1924 года в Вюрцбурге перед «Студенческим союзом германской идеи».1 Замените в названии «немецкая молодёжь» на любую другую страну и, слегка скорректируйте исторический фон, вы удивитесь: слова, произнесённые в начале 1920-х, зазвучат и сегодня с тревожной ясностью. Время изменило обстоятельства, но не вопросы, которые оно ставит перед всё новыми поколениями.

В своём выступлении Освальд Шпенглер всматривается в общественное сознание Германии начала 1920-х годов, осмысливая настроения общества, рожденные военным поражением, Версальским договором, экономическим крахом и утратой прежнего места в мире. Его резкая, местами жёсткая риторика, включая реваншистские мотивы, является отражением коллективного чувства унижения, растерянности и напряжённого поиска выхода из тупика. Именно того психологического состояния, в котором находилась значительная часть немцев в годы Веймарской республики.

Его мысль о том, что политика – это тяжёлое профессиональное ремесло, звучала чуждо в Германии начала 1920-х годов. Шпенглер точно уловил исчерпанность либерально-парламентских иллюзий, но недооценил, какие разрушительные формы может принять замена искусства управления – культом воли, вождизма и идеологической одержимости. Его критика демократии как вырождающейся формы была проницательной, однако надежда на «великую личность» опасной. Там, где государственные решения начинают приниматься под влиянием эмоций, лозунгов и массового энтузиазма. Там исчезают расчёт, ответственность и способность к долгосрочному действию. История показывает: власть, отданная непрофессионализму и «искреннему чувству», неизбежно становится добычей тех, кто умеет манипулировать страстями. Политика требует знания, выдержки и умения молчать, и потому не может быть делом для всех.

Текст Шпенглера представляет особую ценность, как документ эпохи. Он позволяет увидеть, каким образом интеллектуальная критика демократии, не сопровождаемая чёткими институциональными ограничениями и ответственностью, может быть подхвачена и искажена радикальными движениями. Там, где политика перестаёт быть ремеслом и становится ареной для лозунгов, она неизбежно утрачивает способность к самоограничению.

Сегодня этот текст читается как предостережение. Шпенглер с редкой для своего времени прямотой говорит о кризисе демократии, о «свободной» прессе как средстве манипуляции и о политике, сведённой к борьбе интересов, а не ответственности. Он ясно показывает, что разрушение привычных форм власти ещё не означает появления настоящего управления: отказ от дисциплины, компетенции и ответственности открывает дорогу демагогам и произволу. История Германии подтвердила этот вывод самым трагическим образом – вакуум власти был заполнен радикальными силами и завершился приходом к власти нацистов, что привело не к возрождению государства, а открыло путь злу, насилию и разрушению.

Политические обязанности германской молодёжи.

Господа!

Германия в настоящий момент находится в состоянии обманчивого спокойствия. Коммерческому искусству одного-единственного человека удалось, вопреки всем ожиданиям приостановить ужасающий упадок нашего хозяйства, поскольку он был связан с крахом нашей валюты, внешне, однако уже этого оказалось достаточно, чтобы в самых широких кругах возникло мнение, будто положение нашего народа действительно улучшилось.2 Мы настолько обнищали, настолько обездолены, и вследствие крушения нашей мощи и наших надежд, а также того, что на протяжении последних пяти лет заняло их место, мы в такой степени утратили всякую меру величия и достоинства, что уже один лишь факт, что повседневная мелкая хозяйственная жизнь отдельного человека начинает протекать в более спокойных формах, оказывается вполне достаточным, чтобы у миллионов возникло чувство, будто теперь вновь всё в порядке.

С другой стороны, мы являемся свидетелями зрелища, ещё более гнетущего. Мы разучились и забыли, кем мы были ещё вчера, как народ среди народов мира. Мы не только обнищали – мы утратили и честь. Мужское право, которое признаётся даже за самым малым народом, защищать себя с оружием в руках, у нас отнято. Мы более не принадлежим к числу самостоятельных наций. Мы превратились в простой объект воли, ненависти и хищничества других. В то время как повсюду в мире армии и флоты готовятся к новым решениям, мы на немецкой земле и за немецкие деньги оплачиваем французскую армию – вот наш антимилитаризм. И сколько среди нас тех, кто воспринимает это с жгучим чувством стыда? Для бесчисленного множества людей это состояние, с которым приходится и можно примириться, чтобы в его тени устроить себе маленькое частное благополучие, и это действительно удаётся. Вот уже пять лет мы обладаем системой правления, при которой, несмотря на нищету и позор, можно весьма сносно жить, если принадлежишь к числу её бенефициаров. Существуют тысячи людей, которые кормятся за счёт партийных и государственных должностей, диет и хороших связей, и тысячи других, для которых сложившееся положение отнюдь не кажется таким, чтобы желать его изменения в интересах собственного частного дела.

Немецкая молодёжь этих взглядов не разделяет. И, пожалуй, самым обнадёживающим признаком нашего времени остаётся то, что смирение с унизительной судьбой нигде в обществе не вызывает такого отторжения, как именно среди молодёжи, прежде всего образованной, несмотря на ту крайнюю нужду, в которой значительная её часть вынуждена существовать. Именно в этом я вижу основание для надежды на то, что немцы самый молодой и наименее истощённый из народов Европы, благодаря подрастающему поколению однажды вновь будут приведены в положение, позволяющее им сыграть историческую роль вопреки всему, соответствующую их внутренней силе, несломленной жизнеспособности и их созидательным качествам.

Но если это предназначение, которое, по моему глубочайшему убеждению, им уготовано, однажды должно осуществиться, то что молодёжь обязана ясно осознать. Сколь бесконечно труден, долог и требующий самоотречения этот путь, насколько недопустимо облегчать себе эту задачу, и как много необходимо знать и уметь, чтобы для обедневшей и обезоруженной страны найти восхождение к более великому будущему. Это ваш священный долг, господа. Не только воодушевляться этим, но и воспитывать себя для этого. Одного лишь желания недостаточно. Политика тяжёлое и трудное для усвоения искусство.

Тот, кто желает распознать цели и средства, необходимые нашему отечеству, прежде всего нуждается в надёжном и трезвом взгляде на мир, пребывающий в состоянии колоссальных напряжений. Война не привела к облегчению мирового положения. Она сместила и преобразовала великие вопросы, но не разрешила их. А судьба Германии ввиду её неблагоприятного географического положения, военной беспомощности и полной изоляции в такой степени зависит от внешнего развития, что всякое ограничение взгляда лишь внутренними состояниями и идеалами равнозначно неудаче.

Мировая война стала в большом ходе истории столь же глубоким переломом, каким прежде была эпоха Наполеона. Она так же радикально изменила политические и военные формы своего времени: как война за испанское наследство сформировала облик XVIII века, а наполеоновские войны XIX века, так Первая мировая война определила формы XX столетия. Понимание этого необходимо, чтобы ясно увидеть, насколько многое из того, что до 1914 года воспринималось как естественное и само собой разумеющееся, в новых условиях оказалось невозможным.

Попробуйте представить себе, как выглядел мир тогда, когда произошёл штурм Бастилии, а затем каким он стал после битвы при Ватерлоо, когда Венский конгресс предпринял переустройство Европы на целое столетие. Государственная система XVIII века вела войны при помощи весьма небольших, оплачиваемых профессиональных армий. Уже десять-двадцать тысяч человек означали значительную силу. Поэтому кабинеты сравнительно легко решались на использование таких контингентов. Сражения по своим масштабам и по затрате средств были столь незначительны, что, за исключением непосредственно опустошённых районов, в более крупных странах, в сущности, никто особенно не заботился о войне, которая велась где-нибудь на границе. Политические и хозяйственные потери даже спустя годы и в случае поражения были невелики, а мирные договоры, по тогдашним нормам удобства, даже в самых суровых обстоятельствах отличались такой мягкостью, что любое правительство при спорах даже второстепенного значения предпочитало вскоре прибегнуть к решению оружием. Наёмные армии имели лишь слабую личную и духовную связь с остальным населением, вследствие чего и человеческие потери мало влияли на настроение народов. «Народы» вообще не вели войн той эпохи. Даже битва при Росбахе,3 хотя и пробудила повсеместно немецкое национальное чувство, была выиграна не самим народом.

Затем наступает эпоха революции и Наполеона. Профессиональные армии превращаются в народные, охватывающие всю молодёжь нации; из тысяч возникают сотни тысяч, и к концу наполеоновского времени на почве Европы стоят массовые армии, численность которых всего за двадцать лет до того показалась бы безумием. И вот после Ватерлоо происходит нечто весьма примечательное. Когда дипломатия старого стиля заново начертила карту Европы, эти армии не были распущены и отправлены по домам; они остались в виде постоянных формирований, и именно понятие постоянной армии на целое столетие определило политическое положение и его формы во всём мире.4

Армии, в которые в быстрой последовательности должен был вступать каждый способный носить оружие юноша, армии, таким образом, связанные с населением тысячекратными узами родства, бывшие его величайшей ценностью, его гордостью и его заботой, стояли от Испании до России общей численностью в сотни тысяч, а затем и в миллионы человек, готовые к маршу, лишённые собственного мнения. Грозное, слепое и постоянно готовое орудие в руках правительств. Поэтому ответственная дипломатия всё реже и всё с большим трудом решалась переходить от стадии переговоров к стадии неопределённого и кровавого решения. Если до 1848 года в известном случае ещё прибегали к объявлению войны, то с тех пор преобладала склонность скорее обходить решение посредством конгресса или визита монархов, нежели искать его. А поскольку действительные решения таким путём достигались редко, а в серьёзных случаях вовсе никогда, то с конца американской гражданской войны и битвы при Седане5 мы стали свидетелями того, как все крупные конфликты, порождённые неумолимым ходом истории, откладывались и отодвигались в сторону. Между тем армии благодаря техническим изобретениям, использованию железных дорог, телеграфа, благодаря оснащению и подвижности на обширных пространствах настолько изменились, что никто более не мог с уверенностью обозреть ход «войны будущего», всякий расчёт становился сомнительным, а ответственность столь колоссальной, что возник дипломатический стиль, который вполне можно назвать стилем страха перед решениями.

Однако тем обстоятельством, что эти массовые армии теперь действительно были испытаны до предела своей дееспособности и отчасти израсходованы, в формах политического бытия произошёл глубокий перелом, и сегодня мы стоим перед фактом, что положение прошлого столетия ни в какой мере не сопоставимо с будущим. Нам следует свыкнуться с мыслью, что феномен постоянных армий безвозвратно принадлежит прошлому. Совершенно безразлично, будет ли на бумаге то или иное государство, или даже все государства Европы располагать постоянными армиями, отменена ли всеобщая воинская повинность или нет. Фактом является то, что уже сегодня повсюду под внешней формой постоянных армий старого типа, внутри или вне их формирований складывается нечто новое. Это союзы людей, которые из внутреннего убеждения готовы поставить на карту свою жизнь, сообщества, сплочённые не служебной обязанностью, а верой в определённую идею или историческую миссию. Это было возможно и в XIX веке, и мы пережили это в 1870 году и, прежде всего, в 1914-м, но тогда это не входило в само понятие армии. Теперь мы приближаемся к эпохе, когда повсюду в Европе нельзя будет более рассчитывать на всеобщую мобилизацию способного к оружию населения, а лишь на призыв к тем, кто добровольно готов встать в строй за определённую идею.

Повсюду в рамках и за пределами постоянных войск образуются комитеты, кружки, союзы такие, как Action française6 и фашисты, которые рассматривают это как свою подлинную задачу. Тем самым в Европе вновь появятся малые армии, армии, в которых решающим станет собственное убеждение или почитание вождя. К сущности постоянных армий относилось то, что политические мнения в пределах службы не играли никакой роли; к сущности этих будущих боевых соединений относится то, что данное мнение выходит за пределы самого союза и оказывает влияние на политику всей страны. Взгляд на Италию, Францию, Россию и другие государства показывает, как далеко уже продвинулась эта эволюция. Именно поэтому в будущем нам придётся считаться с совершенно иными формами межгосударственных отношений. С совершенно иным и гораздо более лёгким способом, при определённых условиях устраняющим дипломатию и готовым на вооружённый конфликт.7 Это необходимо знать, размышляя о будущем Германии.

Но изменения продолжаются. Когда разрастание постоянных армий делало принятие решений на европейском континенте всё более опасным и всё менее обозримым, возник обходной путь, который под названием колониальной политики до сего дня оставался почти незамеченным. Всё более поспешный захват обширных пространств в чужих частях света, по видимости, осуществлялся по экономическим причинам, и поначалу именно они, без сомнения, имели решающее значение. Однако уже с середины века стремление к колониальному владению определялось не только потребностью в сырье и рынках сбыта, но и тем обстоятельством, что наряду с постоянными армиями на сцену выступили и постоянные флоты.

Военно-морские силы ещё во времена Наполеона состояли из деревянных парусных кораблей. Они были существенно привязаны к побережью и зависели от ветра и погоды. Но начиная с американской гражданской войны они были оснащены паровыми машинами, бронированы и вооружены орудиями самых больших калибров: возникло совершенно новое, грозное оружие, которое ещё не было испытано массово и которое в дипломатии порождало всё возрастающий страх сделать судьбу страны, зависимой от его применения. Тем самым колониальная политика превратилась, возможно совершенно неосознанно, в средство обхода или предварительного предотвращения решения на море. Подобно тому как на протяжении целых десятилетий сухопутная война была как бы заменена темпами наращивания армий и изобретением средств борьбы, так что превосходство в вооружениях приравнивалось к победе, и нередко позволяло добиваться желаемого не на поле боя, а за дипломатическим столом. Так и тысячекратно заранее описанный «морской бой будущего» снова и снова заменялся гонкой за обладание театрами военных действий и опорными пунктами для никогда не решавшихся сражений.

Первой это поняла Англия. В действительности в Африке и Азии экспансивная колониальная политика в конечном счёте была ориентирована на побережья, обладавшие стратегическим значением. При разделе Китая на сферы интересов с 1894 года речь, по существу, шла лишь о портах и устьях рек, которые могли служить базами для современных флотов. В этом заключалось колоссальное значение Мальты, Адена и Сингапура. И в итоге оказалось, что флот открытого моря выигрывал войну заранее, если он надёжно удерживал в своих руках все потенциально важные прибрежные пункты, так что флот противника вообще не мог появиться. Вспомните проблему, каким образом русский флот в 1905 году вообще должен был добраться до Японии, если английские порты были закрыты для приёма угля. Один английский премьер-министр однажды заявил, что границы Англии кончаются повсюду там, где начинаются берега других стран. В течение пятидесяти лет это было безусловно верно. Но тем самым английский флот уже заранее выиграл все будущие морские войны, включая и мировую. Он мог впоследствии спокойно оставаться в гаванях. Система опорных пунктов обеспечила ему победу. В этом заключалось уклонение от решения между массовыми армиями на материке.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Hochschulring deutscher Art – национально-консервативное студенческое объединение, действовавшее в университетах Веймарской республики, ориентировалось на идею «немецкого пути», критиковало либерализм и парламентскую демократию и стремилось формировать политическое мировоззрение будущей академической и управленческой элиты.

2

Здесь имеется в виду финансовая стабилизация 1923–1924 годов, и прежде всего введение рентной марки и валютная реформа, ассоциируемая с деятельностью Ганса Лютера и Ялмара Шахта. Шпенглер же говорит, что Германия не вышла из кризиса, а лишь вошла в фазу временной, поверхностной стабилизации.

3

Примечание редактора. Сражение, произошедшее 5 ноября 1757 года в ходе Семилетней войны между прусскими войсками с одной стороны и армиями Франции и Священной Римской империи с другой.

4

Под «дипломатией старого стиля» Шпенглер понимает восстановленную после Наполеона монархическую, кабинетную систему международных отношений, основанную на балансе сил и тайных соглашениях, которая пыталась управлять Европой старыми методами.

5

Генеральное сражение Франко-прусской войны, произошедшее 1 сентября 1870 года, и закончившиеся полным разгромом основных сил французской армии с пленением Наполеона III.

6

«Французское действие» – французское националистическое и монархическое политическое движение начала XX века, тесно связанное с идеологией Шарля Морраса.

7

Шпенглер указывает на переход от «кабинетных войн», начинавшихся через дипломатию, к конфликтам, возникающим из политической мобилизации и идеологического действия, где дипломатия утрачивает сдерживающую функцию.