Иветта: ХОЛОДНАЯ СТАЛЬ

Лика Смайл

Иветта: ХОЛОДНАЯ СТАЛЬ

Глава 1. Дым Карстании

Воздух в «Забытом Шёпоте» был густым, как бульон, сваренный из греха и отчаяния. Он состоял из множества слоев: сладковатый, приторный дым ароматических палочек, маскирующих вонь немытого тела и дешевого алкоголя; едкая нота серы и гари, вечно ползущая с Глубинных шахт; и под всем этим – кисловатый, знакомый до тошноты запах страха. Иветта Ренвин дышала этим многослойным воздухом уже девять лет. Он пропитал ее кожу, волосы, легкие, стал частью метаболизма.

Она стояла на коленях в коридоре, ритмично втирая воск в грубые половицы. Ее руки, бледные и тонкие, с голубыми прожилками вен на запястьях, двигались автоматически, отрабатывая доведенный до бессознательности ритуал. Восемь лет ее приучали к этому, как дворовую собаку – к послушанию. Сначала, когда ее только привезли, маленькую, испуганную и непонимающую, она лишь мыла полы после ночных гуляний постояльцев. Потом, лет в тринадцать, когда ее тело начало меняться, обретая опасные изгибы, ее перевели в разряд «активного актива». Так это называл хозяин Грик.

Сейчас ей было семнадцать, а чувствовала она себя древней, исхоженной дорогой, на которой не осталось ни единого живого места.

Из-за дверей доносился привычный симфонический гул заведения: приглушенный смех, переходящий в кашель; хриплый шепот; лязг монет о столешницу; короткий, обрывающийся стон. Обычный вечер в середине недели. Иветта не подняла глаз, когда мимо, пошатываясь, прошла Лора, другая девушка. Ее лицо было мокрым и пустым, а на шее краснел свежий синяк.

– Старый крот – беззвучно прошептала Лора, скрываясь в своей каморке.

Иветта кивнула про себя. «Старый крот» – один из постоянных. Безобидный, вонючий, вечно пьяный шахтер, который платил медяками за право пятнадцать минут поплакать у нее на груди о своей тяжелой доле. Он был одним из самых простых клиентов. Его слезы были предсказуемы и не причиняли физической боли.

Закончив с полом, она отнесла воск и тряпки в кладовку и направилась в общую кухню – крошечное, пропахшее луком и тухлятиной помещение. На скамье, раскачиваясь, сидела юная Мира, новенькая, купленная всего месяц назад. Она ревела в голос, уткнувшись лицом в колени.

–Шахтер? – спросила Иветта своим тихим, безжизненным голосом, наливая себе кружку мутной воды.

Мира лишь затрясла головой, пытаясь вытереть лицо окровавленным подолом.

– Нет… Грик… сказал… «дикий кот»…

Иветта вздохнула про себя. «Дикий кот» – это не имя, а тип. Обычно это гвардеец низшего ранга или надсмотрщик с фабрики, у которого скопилось злость и есть немного лишних монет. Они платили за право выплеснуть агрессию. После «диких котов» оставались синяки, ссадины и иногда сломанные пальцы.

Она подошла к Мире, взяла с полки относительно чистую тряпицу, смочила ее в воде и протянула девушке.

– Успокойся. Кричи, если будет совсем невмоготу. Иногда это помогает. Они думают, что добились своего, и быстрее заканчивают.

Мира посмотрела на нее широкими, полными ужаса глазами, но взяла тряпку. Иветта оставила ее. Никто не мог помочь друг другу в «Забытом Шёпоте». Можно было лишь подать тряпку или дать совет, как пережить очередную ночь.

Ее собственный первый клиент в тот вечер был из категории «мышь» – прилизанный мелкий клерк из канцелярии одного из Синдикатов. Он дрожал больше, чем она, его пальцы липли к ее коже, холодные и влажные. Он бормотал что-то о том, что жена его не понимает, и все его действие заняло не больше трех минут. Он оставил на тумбочке монету и кусок оберточной бумаги от какого-то сладкого пирожного, которое он, видимо, принес ей, но так и не решился вручить. Иветта скомкала бумагу и выбросила ее. Сладость была иллюзией, а иллюзии в Карстании были опасны.

Между клиентами был перерыв. Иветта сидела на своей койке, глядя в решетчатое окно, за которым вечно царила ночь, окрашенная в багровые и сиреневые отблески неоновых вывесок. Где-то там, за смогом, были звезды, но она уже почти не помнила, как они выглядят. Ее мир был ограничен этим зданием, его запахами и его обитателями.

Потом пришел второй клиент. Не «крот» и не «мышь». Это был «падальщик» – подручный сборщика долгов. От него пахло дешевым табаком и кровью, которую он не отмыл из-под ногтей. Он не говорил ни слова. Просто делал свое дело, тяжело дыша ей в ухо, время от времени с силой сжимая ее плечо, оставляя красные отметины. Иветта ушла в себя, как в глухую крепость. Она смотрела в потолок, на трещину, очертаниями напоминающую карту неизвестной страны, и мысленно путешествовала по ней. Она не чувствовала почти ничего. Лишь далекое, приглушенное давление и вибрацию его рычащего голоса.

Когда он ушел, бросив на тумбочку несколько монет, она медленно поднялась и пошла к умывальнику. Вода в кувшине была ледяной. Она омыла лицо, тело, смывая с кожи ощущение его прикосновений, его запах. Это был еще один ритуал. Физическую грязь можно было смыть. Другую – нет. Она впитывалась в кости, в душу, становясь темным осадком, который копился годами.

Вернувшись в коридор, она увидела, что Грик уже суетится, выстраивая девушек в шеренгу. Его жирное лицо лоснилось от особого, подобострастного страха.

– Все! В строй! Немедленно! – он захлопал в ладоши. – Арбитр Вантор сделал нам честь своим визитом!

Иветта замерла на мгновение, все еще вытирая лицо краем платья. Вантор. Имя прозвучало как удар колокола, предвещающего бурю. Оно не сулило ничего хорошего. Никто из высших Синдикатов не приходил сюда лично. Они присылали слуг, чтобы те привозили девушек к ним в покои.

Она медленно подошла к другим и встала в конец шеренги, не пытаясь поправить свое простое серое платье или придать лицу выражение. Ее простота была ее броней. Возможно, он пройдет мимо. Возможно, он выберет кого-то другого – Лору с ее пышными формами или рыжую Карлу с ее наглой ухмылкой.

Воздух в зале застыл, наполненный леденящим, незнакомым страхом. Иветта опустила глаза, глядя на свои босые ноги, на воск, которым она только что натирала эти половицы. Этот пол был единственной реальностью, которую она могла контролировать. Она сосредоточилась на нем, отгораживаясь от надвигающейся бури, еще не зная, что ее жизнь уже разделилась на «до» и «после».

Глава 2. Тонкость запястий

Кассиус Вантор ненавидел «Забытый Шёпот». Он ненавидел вонь дешёвых духов, пытающихся скрыть запах нищеты и порока. Ненавидел приторную, лживую улыбку Грика, которая была такой же дешёвой, как и его товар. Но больше всего он ненавидел необходимость быть здесь. Однако это была его единственная отдушина, единственное место, где он мог позволить себе роскошь не контролировать свою темную сторону.

Он стоял после зала, медленно снимая перчатки. Его взгляд, холодный и тяжелый, скользнул по выстроенным в линию девушкам. Он видел их много раз. Это был стандартный набор: несколько уставших и потертых, несколько новеньких, с еще не угасшим огнем ужаса в глазах, несколько наглых и развратных, уверенных в своей привлекательности. Все они были товаром. Разным по качеству, но товаром.

Грик что-то лепетал рядом, но Кассиус отключил его голос, как назойливый шум. Его сознание фильтровало их, одного за другим.

Слишком жадная. У той рыжей глаза пустые, но в них читается расчет. Она будет думать о кошельке, а не о боли. Скучно.

Слишком сломленная. Та, что плачет, уже развалилась. В ней не осталось ничего, что можно было бы сломать. Бесполезно.

Слишком старающаяся. Та, что пытается гордо выпрямить спину, но дрожит мелкой дрожью. Ее бравада рассыплется от первого же щелчка. Предсказуемо.

Его взгляд, скользящий по шеренге, почти равнодушный, вдруг зацепился за фигуру в самом конце. Он не сразу понял, почему. Она не пыталась привлечь внимание. Напротив, она казалась частью тени, серым пятном на фоне грязной стены.

Он сделал шаг вперед, потом еще один, проходя мимо остальных, как мимо мебели. Он остановился перед ней.

Иветта. Ее имя пришло само собой, выплыв из памяти, хотя он был уверен, что никогда не видел ее раньше.

Она не подняла на него глаз. Ее взгляд был устремлен куда-то вниз, в пол. Но это не была покорность. Это было… отсутствие. Полное, тотальное отсутствие. Как будто в этом теле никого не было дома.

Его глаза аналитически осмотрели ее. Худое, почти истощенное тело. Бледная кожа, сквозь которую проступали синеватые прожилки вен. Плечи, втянутые в себя, словно от постоянного холода. И руки. Ее руки были сложены перед собой, и его взгляд упал на запястья.

Они были не просто тонкими. Они были хрупкими. Казалось, одно неверное движение – и они переломятся, как сухие веточки. На них были видны старые, желтоватые синяки и свежие царапины. Но была в них и странная, изящная линия, несочетаемая с этим местом. Линия руки, которая, ему почудилось, должна была бы держать кисть или перелистывать страницы древних книг, а не мыть полы в борделе.

И этот контраст – между этой физической хрупкостью, этой почти эфемерной тонкостью и мрачной, грязной реальностью, в которую она была погружена – вызвал в нем острый интерес. Что скрывается за этой пустотой? Что осталось от человека, когда его свели к функции, к телу?

Он почувствовал знакомое, давно ожидаемое возбуждение. Охота началась. Он нашел свою дичь.

Он поднял руку в кожаной перчатке. Движение было медленным, почти нежным. Он не схватил ее, а просто обхватил ее запястье своими пальцами. Кожа под перчаткой была холодной.

Кости были такими же тонкими, какими и казались. Он почувствовал их под своими пальцами, маленькие, хрупкие, как у птицы. Он приложил едва заметное давление.

Она не дернулась. Не вскрикнула. Но он почувствовал, как все ее тело на мгновение окаменело. И тогда случилось то, чего он жаждал. Ее взгляд рванулся наверх, встретившись с его.

Испуг. Чистый, животный, немой испуг. И… ненависть. Быстрая, как вспышка молнии, и тут же погашенная, спрятанная обратно в глубину тех бездонных серых озер, что были ее глазами.

Вот оно. Искра. Та самая, ради которой он приходил снова и снова в эти помойки. Он нашел не просто тело. Он нашел вызов. Молчаливый, спрятанный под слоем льда и пепла, но вызов.

Уголки его губ дрогнули в подобии улыбки. Он не отпускал ее запястье, наслаждаясь крошечными, едва уловимыми сигналами, которые посылало ему ее тело: учащенный пульс, бьющийся под его пальцами, мелкая дрожь, которую она отчаянно пыталась подавить.

– Эту, – произнес он тихо, и его голос прозвучал как окончательный приговор.

Он разжал пальцы. На ее бледной коже остались четкие красные полосы от швов его перчатки. Метка. Его метка.

Он повернулся и пошел прочь, к «красной комнате», не сомневаясь, что она последует. Мир был устроен просто: он приказывал, другие подчинялись. Сейчас он приказал этой тени, этой кукле с глазами полными затаенной бури, и она будет ему повиноваться.

***

Иветта стояла, не двигаясь. Холод от его прикосновения просочился сквозь кожу, в мышцы, в самые кости. Внутри нее все кричало. Кричал тот восьмилетний ребенок, которого привезли сюда однажды ночью. Кричала та тринадцатилетняя девочка, которую впервые бросили на окровавленные простыни. Кричала женщина, которой она стала, понимая, что только что случилось нечто неизмеримо более страшное, чем обычное посещение «дикого кота» или «падальщика».

Он посмотрел на нее не как на женщину. Он смотрел на нее как на сложную механическую задачу. Как на замок, который нужно вскрыть. И в его глазах она прочла обещание: он не отступит, пока не разберет ее по винтикам, не докопается до самой сути и не сломает то последнее, что она так яростно охраняла – свою внутреннюю крепость.

Грик толкнул ее в спину.

– Иветта! Не стой столбом! Слышал господина? Марш!

Она сделала шаг. Потом другой. Ее ноги были ватными, а в ушах стоял оглушительный звон. Она шла по коридору, который внезапно показался ей дорогой на эшафот. Она видела спину Кассиуса Вантора, удаляющуюся в полумрак, и понимала, что идет навстречу своей гибели. Но не физической. Той, что страшнее.

И все, что ей оставалось – это нести свою тонкость запястий, свою хрупкость и свою спрятанную в самой глубине ненависть, как последнее оружие.

Глава 3. Первый урок

Дверь в «красную комнату» закрылась с тихим, но окончательным щелчком. Звук был таким же гладким и холодным, как и все, что окружало Кассиуса Вантора. Комната оправдывала свое название – алые, бархатные, потрепанные стены, темное дерево, кровать с высокими резными столбами, больше похожая на жертвенный алтарь. Воздух пах пылью, дорогим, но несвежим виски и слабым, едва уловимым ароматом хлора – кто-то пытался отмыть здесь грех.

Кассиус медленно повернулся к Иветте. Он снял перчатки, бросив их на комод. Его руки были большими, с длинными пальцами и четко очерченными суставами. Руками, привыкшими к власти.

– Разденься, – сказал он просто. Не приказом, а констатацией факта. Так мог сказать хирург, обращаясь к пациенту на операционном столе.

Иветта, не поднимая глаз, дрожащими пальцами стала расстегивать пуговицы своего серого платья. Оно упало на пол беззвучным, жалким комком. Она стояла перед ним, пряча наготу в скрещенных на груди руках, ее худые плечи напряглись, кости ключиц резко выпирали под бледной кожей.

Кассиус подошел ближе. Его взгляд был лишен похоти. Это был взгляд коллекционера, оценивающего редкий, хрупкий экспонат.

– Руки вниз, – произнес он тихо.

Она медленно опустила руки, сжимая кулаки. Ее тело покрылось мурашками от холода и страха.

Он не стал сразу прикасаться к ней. Он медленно обошел ее вокруг, изучая каждую деталь: следы старых побоев на ребрах, тонкую талию, легкий изгиб бедер, длинные, стройные ноги, на которых проступали синие вены. Он наблюдал за тем, как ее кожа реагирует на его взгляд – покрывается гусиной кожей, мурашками.

– Ложись, – снова прозвучала его бесстрастная команда.

Она повиновалась, откинувшись на прохладную, шелковую простыню. Ткань была непривычно мягкой и скользкой против ее кожи. Она закрыла глаза, начала уходить. Это была ее старая тактика. Она представляла себя где-то далеко – на лугу, который видела в детстве, в лесу из книжных сказок. Она отделяла разум от тела, стараясь не чувствовать, не присутствовать.

Но Кассиус не дал ей этого сделать.

Его прикосновение было не грубым, а точным. Его пальцы легли на ее ключицу и начали медленно, с невероятным, выверенным давлением, сжимать. Боль была острой, глубокой, пронизывающей. Она впивалась в кость. Это не было ударом, это было ввинчиванием.

Иветта закусила губу до крови, но не издала ни звука. Она снова попыталась уплыть, но его голос вернул ее.

– Смотри на меня.

Его голос был низким и властным. Она открыла глаза и встретилась с его взглядом. Он смотрел на нее с холодным, научным интересом, наблюдая, как ее зрачки расширяются от боли.

Его рука скользнула вниз, к ее груди. Он не сжимал, не мял. Его большой палец нашел ее сосок и начал сдавливать его с той же методичной, неумолимой силой. Сначала это было просто больно, потом боль стала жгучей, невыносимой, будто он пытался раздавить нерв.

Из ее горла вырвался сдавленный стон. Он был тихим, но Кассиус услышал его. В его глазах вспыхнула искра удовлетворения.

– Так-то лучше, – прошептал он.

Он не спешил. Он был исследователем, а ее тело – его лабораторией. Его пальцы, сильные и ловкие, исследовали каждую мышцу, каждый сустав, находя точки, где давление вызывало самый острый, самый глубокий отклик. Он зажимал нерв на ее бедре, и ее нога непроизвольно дергалась. Он надавливал на низ живота, и она выгибалась, пытаясь увернуться, но его другая рука, тяжелая и недвижимая, лежала на ее плече, пригвождая к постели.

Потом началось главное. Он освободил себя от одежды. Он был крупным, возбужденным и безжалостным. Он не стал ее готовить, не пытался дать ей хоть каплю ложного удовольствия. Его пальцы, все те же холодные, точные инструменты, грубо проникли в нее, проверяя на сухость, на сопротивление.

Иветта зажмурилась, пытаясь снова уйти. Но боль от его пальцев, растягивающих, исследующих ее изнутри, была слишком конкретной, слишком навязчивой. Она не могла игнорировать ее.

– Я сказал, смотри на меня, – его голос прозвучал прямо у ее уха, и в нем впервые прорвалась стальная нотка нетерпения.

Она снова открыла глаза, залитые слезами. Он смотрел на нее, и в его взгляде была жажда. Не страсти, а жажда подчинения, разрушения.

Он вошел в нее одним резким, разрывающим движением. Сухая, неподготовленная плоть сопротивлялась, и боль была ослепительной, белой и горячей. Иветта взвыла. Глухой, гортанный, животный вопль, который она не могла сдержать. Он вырвался из самого ее нутра, из того места, где она прятала последние остатки себя.

Услышав этот крик, Кассиус замер на мгновение. На его лице расцвела странная, почти экстатическая улыбка. Он добился своего. Он нашел ту самую, спрятанную глубоко живую нить и дернул за нее.

– Вот, – прошептал он с одержимостью фанатика. – Вот ты где.

И он начал двигаться. Его движения были не бешенными, а ритмичными, неумолимыми, как удар метронома. Каждый толчок был рассчитанным ударом, вгоняющим ее все глубже в матрас, каждый уход – возможностью сделать новый, более сильный выпад. Он одной рукой держал ее за бедро, фиксируя под нужным углом, а другой снова обхватил ее запястье, сжимая его, напоминая, кому оно теперь принадлежит.

Он наклонился к ее лицу, его дыхание было горячим.

– Кричи, – приказал он тихо, почти ласково. – Я хочу слышать.

Она не хотела. Она пыталась снова замкнуться, но ее тело предавало ее. Боль была слишком всепоглощающей. Слезы текли по ее вискам, смешиваясь с потом. Сдавленные рыдания и короткие, разбитые крики вырывались из ее груди с каждым его движением. Она слышала их, и ей было стыдно. Она ненавидела его, но в тот момент она ненавидела и свое собственное тело, которое не могло молчать.

Он наблюдал за всем этим – за ее искаженным болью лицом, за слезами, за тем, как ее плоть вынуждена принимать его. Это было его настоящим наслаждением. Он коллекционировал эти мгновения ее слома, ее унижения. Он чувствовал, как ее внутренние мышцы судорожно сжимаются вокруг него от боли, и это доставляло ему физическое удовольствие, острое и порочное.

Когда он наконец достиг пика, его тело напряглось, и он издал низкий, глубокий стон, больше похожий на вздох облегчения. Он не искал ее рта для поцелуя, не прижимал к себе в порыве страсти. Он просто излил в нее свое семя, держа ее все так же в стальной хватке.

Он замер на несколько секунд, затем так же резко, как и вошел, вышел из нее.

Иветта лежала неподвижно. Она чувствовала липкую влажность между ног, разрывающую боль во всем теле и леденящую пустоту в душе. Она снова попыталась уйти в себя, но не могла. Ее крепость была разрушена. Ее тактика не сработала. Он нашел способ дотянуться до нее.

Кассиус встал с кровати, его дыхание быстро выравнивалось. Он оделcя с той же методичностью, с какой раздевал. Подойдя к комоду, он достал толстую пачку банкнот и бросил ее на тумбочку.

Он посмотрел на Иветту. Она лежала, отвернувшись к стене, ее худенькая спина вздрагивала в беззвучных рыданиях.

Удовлетворение разлилось по его жилам теплой, тяжелой волной. Это было не то быстротечное удовольствие, что он получал с другими. Это было глубинное, почти духовное насыщение. Он не просто воспользовался женщиной. Он провел эксперимент и получил результат. Он заставил молчание закричать.

– До следующего раза, Иветта, – сказал он тихо и вышел из комнаты, оставив ее одну с болью, унижением и осознанием того, что прежних способов выжить больше не существует.

Глава 4. Цена стойкости

Первым пришло осознание боли. Она разлилась по телу тупой, ноющей волной, прежде чем Иветта даже успела открыть глаза. Каждый мускул, каждый сустав кричал о перенапряжении, о жестоком обращении. Меж ее бедер пылал огонь – рваная, воспаленная боль, напоминавшая о вторжении. На запястье, там, где он сжимал его своими пальцами в перчатке, красовался сине-багровый ореол, точный отпечаток его хватки.

Она лежала на своей узкой, жесткой койке в каморке, которую делила с Мирой. Сквозь щели в ставнях пробивались утренние лучи, тусклые и пыльные. Где-то за стенами будила к жизни угарный город Карстания, но здесь, в «Забытом Шёпоте», царила предрассветная, похмельная тишина.

Иветта попыталась пошевелиться, и тихий стон вырвался из ее пересохшего горла. Она чувствовала себя разбитой, как стеклянная кукла, брошенная на камни.

– Ты жива? – донесся испуганный шепот с соседней кровати.

Мира сидела, обхватив колени, и смотрела на Иветту широкими глазами. На лице девчонки застыл ужас, смешанный с нездоровым любопытством.

Иветта лишь кивнула, с трудом приподнимаясь на локтях. Голова закружилась.

– Он… он тебя… Говорят, он… – Мира не могла подобрать слов, ее взгляд скользнул по синяку на запястье Иветты, по царапинам на ее плече.

– Он сделал то, за чем пришел, – глухо ответила Иветта. Ее голос звучал хрипло и чуждо.

Дверь в каморку скрипнула, и на пороге появилась Лора. В руках она сжимала глиняную кружку с паром. Ее взгляд, опытный и усталый, скользнул по Иветте, и она молча протянула кружку.

– Пей. Травяной отвар. Помогает… с болью.

Иветта взяла кружку дрожащими руками и сделала маленький глоток. Горьковатая жидкость обожгла рот, но через мгновение по телу разлилось слабое тепло, слегка притупляющее остроту страданий.

– Вантор, – произнесла Лора, и в ее голосе прозвучало нечто, среднее между благоговением и страхом. – Он редко приходит сам. Обычно присылает слуг, чтобы его «развлекали» у него. Если он пришел лично… и выбрал тебя… – Она покачала головой. – Держись, девочка. С ним шутки плохи. Он не просто грубиян. Он… он как лед. Режет без злобы, без страсти. Просто потому, что может.

– Он заставил меня кричать, – прошептала Иветта, глядя в стену. Это признание было для нее горше самой боли. – Я не хотела. Но не смогла сдержаться.

Лора тяжело вздохнула.

– Со всеми так. Он не успокоится, пока не добьется своего. Он как будто проверяет на прочность. Ищет трещинки. А когда находит… – Она не договорила, но Иветта все поняла. Он не просто причинял боль. Он методично разрушал ее защиту, ее внутреннее убежище.

В коридоре послышались шаги Грика. Девушки замерли.

– Жива? – прокричал он, не заглядывая внутрь. – Отдыхай до обеда. Потом за работу. Вантор щедро заплатил, но это не значит, что ты можешь валяться без дела.

Когда его шаги затихли, Лора и Мира переглянулись.

«Щедро заплатил», – мысленно повторила Иветта. Значит, ее стойкость, ее боль, ее крик имели цену. Высокую цену. И это осознание было отвратительным.

Она поняла главное. Кассиус Вантор был не просто еще одним жестоким клиентом. Он был системой. Он был воплощением того мира, что сломал ее в детстве и держал в рабстве все эти годы. Холодным, бездушным, неумолимым. И теперь эта система обратила на нее свой пристальный взгляд.

***

В это же время, на самом верху башни Синдиката Вантор, в стерильной тишине пентхауса, Кассиус стоял у панорамного окна. В руке он сжимал бокал с выдержанным виски, но не пил. Он смотрел на раскинувшийся внизу город, на клубящийся смог, на движение толп, но не видел ничего.

Перед его внутренним взором стояло другое изображение: бледное лицо с огромными серыми глазами, полными слез и немой ненависти. Худое тело, содрогающееся под его руками. И тот самый, вырванный силой крик.

Обычно после таких визитов в «Забытый Шёпот» он чувствовал пустоту. Миг удовлетворения быстро сменялся привычной скукой и отвращением к себе и к этому миру. Но сейчас было иначе.

Его ум, острый и аналитичный, возвращался к ней снова и снова. К ее молчанию. К той невероятной силе воли, которая позволяла ей оставаться незримой в собственном теле. И к тому мгновению, когда эта воля дрогнула.

Он не испытывал к ней жалости. Жалость была для слабых. Он испытывал одержимость.

Он мысленно разбирал ее, как сложный механизм. Что заставляло ее молчать? Страх? Гордость? Или что-то еще, более глубокое? И что скрывалось за этой внешней хрупкостью? Он видел в ее глазах не просто страх животного. Он видел интеллект. Подавленный, израненный, но интеллект.

«Я должен знать», – прошептал он в тишину.

Он должен был разобрать этот механизм до винтика. Он должен был заставить каждую ее частицу признать его власть. Он должен был не просто сломать ее тело – он должен был разрушить саму ее суть, ее внутреннее ядро, которое позволяло ей существовать отдельно от него, даже когда он был внутри нее.