Гильгамеш и Цао Цао в гостях у Соломона (5 рассказов)

Алексей Зубец

Гильгамеш и Цао Цао в гостях у Соломона (5 рассказов)

Гильгамеш и Цао-Цао в гостях у Соломона

– Пацаны, денег у меня – как грязи, – продолжал Соломон, разливая кармельское из черной узкой амфоры в золотые кубки, украшенные выпуклыми сценами охоты на львов. В свете факелов, освещавших террасу, где расположились собутыльники, львы и охотники оживали и двигались. Воины на колесницах, перегнувшись вперед, целились в животных, лошади неслись, расстилаясь над землей, львы взвивались вверх и падали на землю, насквозь пораженные стрелами. Вино предназначалось для гостей Соломона – Гильгамеша, царя Урука1, и Цао-Цао2, китайского премьер-министра, героя гражданской войны, водившего в битвы миллионную армию, а заодно поэта и тонкого знатока словесности.

– Ну, ты прикинь, – продолжал Соломон, – я тут держу поставки пиломатериалов из Ливана, кедры-кипарисы мне Хирам3 подгоняет. Видели у меня на строительном рынке?

Соломон, не вставая, развернулся на подушках, набросанных на троне из слоновой кости с позолотой, и показал с террасы, где сидела троица, на город у подножия дворца, ярко освещенный луной. Вдали над ним колебалась и подмаргивала выложенная из масляных ламп яркая вывеска «Все для Храма». Повернувшись назад к гостям, он навалился грудью на стол, поправил рукава длинной рубахи из тонкой шерсти, выкрашенной разноцветными драгоценными красками, и продолжил втолковывать собутыльникам свои коммерческие достижения, которыми, очевидно, очень гордился.

– И работяги на стройку тоже его. То, что «Мерлин Волшебник Мудрый» втюхивает – в подметки моему товару не годится. Лохи они и халтурщики. А какой у меня ассортимент парфюма? А кремà? От царицы Савской, из Аравии, грязи Мертвого моря сами добываем. Текстиль импортный, из Тира, пурпур, золото, краски. Ювелирка прям-таки прет, отбоя нету, в торговый центр очередь стоит с улицы. Банк свой у меня… А колесницы мои видели? Пятьсот лошадей в конюшне! Поставки фруктов, винище в регионе – все тут мое, тут у меня конкурентов нету. И в итоге что? Тошно мне, пацаны! Знахари говорят, что это профессиональное выгорание. Помру я – кому это все достанется? И кто знает: мудрый ли будет он, или глупый? А он будет распоряжаться всем трудом моим, которым я трудился и которым показал себя мудрым под солнцем. И это – суета! И возненавидел я жизнь, потому что противны стали мне дела, которые делаются под солнцем; ибо все – суета и томление духа! И че мне остается? Пить остается! Пиры устраиваются для удовольствия, и вино веселит жизнь; а за все отвечает серебро4. А серебра у меня, мужики, как говна за старой баней. Так что давайте вздрогнем, – тут Соломон поднял кубок, другие сделали то же самое и молча выпили не чокаясь, как на похоронах.

– Да, спиваться – это все, что осталось, – заговорил второй участник ночных посиделок, Гильгамеш, широкоплечий богатырь в льняной рубахе до колен, светлой накидке поверх нее и высоких переплетенных сандалиях. Несмотря на внушительные габариты, был он какой-то вялый, как будто придавленный. И в кудрявых черных волосах до плеч, и в бороде, заплетенной во множество косичек, было много седины, которая делала его еще несчастнее. Пока говорил Соломон, Гильгамеш сидел, понуро сгорбившись над столом и упершись подбородком в сплетенные ладони. Теперь же он оторвался от стола, подняв голову, и заговорил, причем голос его был полон горечью и болью.

– Ну да, как я в Уруке по кабакам гулял – конечно, мало не покажется. Девки, которые не спрятались, мужики, кто под руку попался, в общем, вспомнишь – вздрогнешь. И охранника этого, лесника Хумбабу5 мы с Энкиду6 завалили, ну да, было дело. Дело мокрое, признаю. Хочешь – явку с повинной напишу, а? Может мне скидка выйдет и полегче станет? – спросил он, с надеждой поглядев на Соломона. Но великий законодатель промолчал, задумавшись о своем, и Гильгамеш, не получив ответа, продолжил.

– И да, Иштар7 я послал в особо грубой форме, да, нецензурная брань в общественном месте… Каюсь. А она скандал устроила, заявление куда надо написала, жаловаться богам пошла…

Гильгамеш помолчал, снова переживая ссору с Иштар, навсегда сломавшую его жизнь. Видно было, что он чуть не плачет. Собутыльники грустно молчали, вспоминая свои собственные горести и сопереживая царю Урука.

– Тоже мы потом с Энкиду этого Гугаланну8 кончили. Ну а что мне было делать-то?! Подыхать самому что ли? – Гильгамеш повысил голос и чуть не заплакал. – Они же сами, боги эти, на меня того быка долбанного и наслали! Пришлось и его замочить, делать нечего – а у него рожищи во какие были…

Царь Урука развел руками и посмотрел сперва на левую ладонь, потом на правую, показывая, какие были рога у божественного быка, которого к нему прислали, чтобы разобраться.

– И как эти боги, гады сраные, мне потом отомстили? Нет, не по-простому, а чтоб я всю жизнь мучился! Меня они трогать не стали, фашисты чертовы, они Энкиду грохнули! А он мне как братан был, хоть и дикий, конечно… Как он помер – тут я сломался в натуре, ничего не понимаю. Честно сказать, смерти испугался. Пошел авторитетных людей искать, кто мне без базара чисто все втолкует. Ну нашел. И что она мне говорит, Сидури9 эта, психотерапевтка хренова?!

Боги, когда создавали человека, –      

Смерть они определили человеку,       

Жизнь в своих руках удержали.       

Ты же, Гильгамеш, насыщай желудок,       

Днем и ночью да будешь ты весел,       

Праздник справляй ежедневно,       

Днем и ночью играй и пляши ты!

– То есть пошел отсюда вон и попляши, будто я стрекоза какая-то! Нажрись до изумления и пей пока не сдохнешь!

Гильгамеш замолчал, хлебнул из кубка с колесницами и львами, но не развеселился от вина, а снова понурился, придавленный к столу неизбывной тоской. За ним слово взял дотоле молчавший Цао-Цао, китаец в узорчатом шелковом халате с причудливой прической домиком, искусно сплетенной из черных блестящих волос.

– Со мной, братаны, фигня та же самая.

Я вновь изнываю, объятый тоскою,       

От дум потаенных не знаю покоя.       

Уйти – позабыться есть средство одно:       

Волшебный напиток – Ду Кана вино10! 11

– Ну чё, пацаны, напьемся что ли? – подытожил Соломон, нагнулся, щекой упершись в стол, и достал из-под него очередную амфору кармельского.

Визит птицы

Сырым и холодным зимним днем возле невысокой скалы на северном берегу Черного моря, там, где через три тысячелетия раскинется промзона города Новороссийска, уткнувшись взглядом в землю, мучился похмельем угрюмый небритый мужчина. Фигурой он напоминал баскетболиста, решившего заняться борьбой сумо: очень крупный, почти гигантского роста, но большую часть его тела составлял огромный пивной живот, а мускулы затянулись жиром, как Альпы ледниками. Если подойти ближе, видно было, что нос его распухший и сизый, под красными слезящимися глазами мощные мешки, а щеки дряблые, отечные и желтоватые. Атлет был один – все побережье, насколько хватало взгляда в обе стороны, было пусто и неприглядно, и завалено всяким хламом, как будто вчера еще здесь был Новороссийск, а сегодня он решил перебраться туда где потеплее и в один миг исчез, забыв убрать за собой, и теперь чайки расхаживали по берегу и с большим интересом рылись в отбросах, оставленных Новороссийском.

Одет мужик был не по погоде – его облачение составляли грязные тряпки, намотанные на тело, а также летние сандалии с высокой, до колен, шнуровкой. С учетом сизого носа и дряблых щек наличествовал весь набор признаков бомжа-алкоголика, который почему-то не покинул юга после окончания курортного сезона. Наверное, пропил последнее и решил остаться.

Однако на самом деле причина его присутствия на узкой полосе зимнего черноморского берега была не в алкогольном безденежье. Бомжа держали на морском берегу, предназначенном через три тысячелетия стать загаженной промзоной Новороссийска, тонкие и прочные цепи, одним концом замкнутые на лодыжках и запястьях, а вторым намертво вмурованные в скалу позади него. Мужчине было муторно после вчерашнего, дурноте и шуму в голове мешала рассеяться кислая вонь, пропитавшая песок и гальку вокруг него, так что встать на ноги ему было бы крайне трудно и мучительно. Но он все же превозмог немочь и, страдальчески перекосившись лицом, поднялся на ноги, когда из низких облаков вынырнул огромный золотистый орел и, растопырив когтистые лапы, приступил к маневрам, готовясь к посадке на узкой полоске земли возле моря. Не без труда избежав столкновения со скалой, изо всех сил махая гигантскими крыльями, переливавшимися оттенками темного золота, он наконец коснулся гальки, пробежал несколько шагов и остановился чтобы переждать, пока осядут вихри песка и мелкого мусора, поднятые им при посадке. Затем он, покачиваясь и подскакивая, как и надлежит птице, двинулся к прикованному алкоголику, который угрюмо, набычившись рассматривал его, прислонившись спиной к скале.

– Приветствую тебя, титан Прометей, двоюродный брат Зевса, создатель рода людского, похититель огня, ремесел, а также – царь скифов! – торжественно и громко закаркал орел, а потом опустил хищный желтый клюв перед собеседником.

– Любимая канарейка братца! Опять Зевс тебя по печень мою, мучать меня прислал?! – с угрозой пророкотал Прометей и изо всех сил дернул цепи. Цепи звякнули, но не поддались, потому что были вделаны кем-то намного сильнейшим, чем прикованный. Орел пропустил мимо ушей оскорбление и заговорил.

– Ну, не опять, а через неделю. Просто медосмотр. Поглядеть, что там с вашей печенью, – проворковал он спокойно, почти по-голубиному. – Послушайте, любезнейший, вы должны помнить, что ваш брат ограничил вашу подвижность для вашего же блага! Вы сотворили род людской, стали царем скифов, и смотрите, какие безобразия тут же начались?! Они же вас спаивают!! – Орел разволновался, замахал крыльями, забегал по земле, высоко подпрыгивая, и перешел от возбуждения на куриный клекот. – Тебя, дурак, посадили на цепь, чтобы ты не сдох от цирроза! – вопила птица, забыв о профессиональной обходительности, которая требуется при общении с тяжелобольными и неуравновешенными пациентами. – Чтобы пить бросил неизвестно что! А скифы эти все равно тебе амфоры таскают! И поят-то они тебя чем?! Что это вообще за гадость?! – продолжал орать орел, с размаху пиная лапой лежавшую неподалеку расколотую амфору. Из нее потекла мутная желтоватая жидкость, от чего кисло-тошнотный запах браги, пропитавшей все вокруг, еще усилился. – Тебе бессмертие для этого дано?!! Тоже мне – вечно молодой и вечно пьяный!! Погляди на себя, на что ты стал похож!! Брал бы с Зевса пример! Мяса не ест, только понюхает – и все, пьет нектар, ест амброзию, диетическое питание! И здоров как бык, и вечная молодость!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Урук – древний город в Междуречье. Гильгамеш – легендарный царь Урука, правил предположительно в середине III тыс. до н.э., герой «Эпоса о Гильгамеше», древнейшего в мире литературного произведения, дошедшего до нас практически полностью.

2

Китайский полководец II–III вв., главный министр империи Хань при императоре Сянь-ди и одна из ключевых фигур эпохи Троецарствия, автор сочинений по военному делу и поэт. Герой романа «Троецарствие».

3

Царь Тира, поставлявший Соломону лес для строительства Храма и предоставивший строителей.

4

Книга Экклезиаста, гл. 2: 17, 19, гл. 10: 19.

5

Герой «Эпоса о Гильгамеше». Страж ливанского леса, убитый Гильгамешем и Энкиду в ходе экспедиции в Ливан за кедрами.

6

Друг Гильгамеша, получеловек – полузверь.

7

Древняя восточная богиня, храм которой располагался в Уруке, и которую оскорбил Гильгамеш, отказавшись стать ее мужем.

8

Бык, насланный богами на Гильгамеша и Энкиду по жалобе Иштар.

9

Служанка богов, живущая на краю света, к которой Гильгамеш обратился за советом.

10

Разновидность китайской водки.

11

Цао Цао. Из цикла: "На отрывистые мелодии" / Пер. М.Е. Кравцова. – URL: https://chinese-poetry.ru/poems.php?action=show&poem_id=2891 (дата обращения: 01.09.2025).