Сеть узлов Том II: Резонанс

Камень в её руках нагрелся сильнее. Внутри вспыхнули образы – метро, в котором гаснет звук; светофоры с белыми глазами; мужчина на перекрёстке; чьи-то руки над пультом в далёком зале.

Все эти картинки накладывались друг на друга, как прозрачные плёнки.

– Это не атака, – вдруг сказала она.

Отец поднял взгляд.

– Что? – спросил он.

– Это не атака, – повторила Марина. – Это… звонок. Они стучат в дверь. Кричат: «Откройся». А внутри… – она вслушалась в гул, окружающий их, – внутри кто-то просыпается.

Отец провёл рукой по лицу.

– Поле – это не линия на экране, – сказал он. – Это система. С памятью. Они думают, что измеряют и подавляют. На самом деле – будят. Проект «ГНОМ» уже пытался это сделать. Тогда у них не было таких мощностей. Тогда… – он оборвал, не договорив.

Марина знала эту паузу. Там, в провале, жили картинки, которые он ей не показывал. Разрушенные шахты. Оборванные кабели. Молчаливые стены с трещинами, в которых светился тонкий лёд.

Холод прошёл по позвоночнику.

– А мы? – спросила она. – Что мы делаем?

Он пожал плечами.

– Мы – статисты, – сказал он. – Но у нас есть то, чего нет ни у них, ни у системы.

– Что? – спросила она.

Он посмотрел на камень.

– Ты, – сказал он.

В «ХАДЕСе» экран с голографической Землёй залило красным почти до горизонта.

– Пакет готов, – сказал Картер. На лбу у него выступил пот – не от жара, от концентрации. – «Молчаливый резонанс» рассчитан. Мы бьём по третьей гармонике, сдвиг фазы девяносто градусов, мощность – в пределах допустимого для инфраструктуры.

– Развёртывание? – спросил Шоу.

– Используем всё, что есть, – сказал Картер. – Сотовые вышки, вещательные башни, кабельные магистрали, даже городскую систему оповещения. Для них это будет выглядеть, как короткий техсбой. Для поля – как инфаркт.

Айра молчала. Она смотрела на растущую сеть резонанса на голограмме и думала о другом.

«Нельзя выключить сердце», – вспоминала она свои собственные слова. – «Но можно поставить его в режим, для которого оно не предназначено».

– Запуск по сигналу, – сказал Картер.

Шоу медленно выдохнул.

– Ладно, – сказал он. – Давайте сделаем вид, что мы всё контролируем.

Он опустил руку.

– Начинайте.

В городе ничего не вспыхнуло.

Никаких молний, вспышек, грома. Звук не прорезал небо. Всё произошло тихо.

Сначала – на уровне, где никто ничего не заметил. Программы в серверах получили незаметный пакет. Чуть менялась форма сигнала, модуляция, фаза. Сотовые вышки одновременно переключились на резервный режим, разделяя нагрузку.

Город вздохнул.

В подземелье зелёная линия на осциллографе дёрнулась.

– Есть, – выдохнул отец. – Они ударили.

Марина почувствовала это не глазами. Телом. Внутри головы возникла тяжесть, как при резкой смене давления. По коже пробежал холодный пот. Камень в руках стал ледяным, так, что хотелось бросить его, но она сжала сильнее.

Тишина вокруг стала густой. Да, механические звуки остались – капанье воды, шорох их одежды, щелчки реле. Но поверх всего – тот самый низкий гул.

Он изменился.

Раньше это было просто «оооо» – утробное, ровное. Теперь в нём появилась структура. Как если бы кто-то ударил по той же струне, но иначе.

– Они бьют по барабанной перепонке, – сказал отец. – Думают, что заглушат голос. Но…

Из шва на стене вырвался свет.

Тонкая нитка, почти невидимая, до этого тлела где-то в глубине льда, теперь расширилась, как если бы кто-то повернул регулятор яркости. Лёд вокруг треснул, но не рухнул – наоборот, трещины тут же начали зарастать новыми кристаллами.

На глазах у Марины рождались снежинки – правильные, симметричные, но не шестиугольные, как в привычных школьных картинках, а с более сложной, нечеловеческой геометрией. Их грани уходили внутрь, образуя узор, который хотелось смотреть, но не удавалось удержать взгляд.

Камень в её руках загудел тем же тоном, что и шов.

В городе лампочки на секунду все вместе чуть потускнели – и вернулись к прежней яркости. Никто бы не заметил, если бы не тот факт, что время в некоторых местах ещё раз треснуло.

В одном дворе мяч, летевший по дуге, повис в воздухе на долю секунды и только потом продолжил путь. На кухне у женщины с пломбой капля воды, падая из крана, растянулась в тонкую нить и не хотела обрываться. В метро, на той же кольцевой, пассажиры одновременно моргнули – и один из них понял, что успел подумать лишнюю мысль между двумя ударами сердца.

Алексей остановился.

Ему казалось, что он идёт по городу уже очень давно. Он не мог сказать, сколько заняла дорога от первого перекрёстка до этого – все часы в его голове сломались. Но ноги знали путь. И вот теперь они внезапно замерли.

Перед ним был очередной перекрёсток – таких тысячи. Но именно этот казался правильным.

Воздух над ним дрожал.

Он сделал шаг вперёд – и в этот момент что-то в мире щёлкнуло.

Не громко. Сухо. Как если бы где-то очень далеко закрыли замок.

В «ХАДЕСе» всё произошло одновременно.

Красная сеть на голограмме вспухла, как рана, в которую влили контраст.

– Амплитуда растёт! – выкрикнул кто-то.

– Это невозможн…

Айра не договорила. Визуализация сорвалась с привычных масштабов. Вместо аккуратной карты города шар Земли покрылся полосами, как глобус с перевёрнутой проекцией. Красные линии резонанса пошли по всему шару.

Но в центре всё равно оставалась одна точка.

Москва.

– Это… – прошептал Картер, – это обратная связь. Когерентный резонанс. Мы не глушим, мы подкачиваем. Они используют наш сигнал как топливо.

В наушниках у Шоу на секунду возник шум. Не обычный радиошорох, а что-то более структурное. Как если бы включили сразу десяток линий метро, и шум поездов смешался в одно.

– Отключить! – рявкнул он. – Немедленно! Сброс!

– Они не слушаются, – побледнел Картер. – Протоколы не проходят. Система… – он запнулся, – наша система считает, что это номинальный режим. Для неё это норма.

Айра смотрела на голограмму и думала о другом. О линиях, связывающих точки. О том, как когда-то, много лет назад, на аналогичных экранах рисовали карты геомагнитных бурь, не понимая, что увидели не погоду, а что-то более сложное.

– Оно проснулось, – тихо сказала она. – И мы его разбудили.

В подземелье шов на стене стал светиться так ярко, что пришлось прищуриться.

Марина поднялась.

Камень в её руках был уже не просто тёплым – горячим. Но он не обжигал. Скорее напоминал ладонь живого человека, который держит тебя за руку.

. Но он не обжигал. Скорее напоминал ладонь живого человека, который держит тебя за руку – крепко, но без боли, не давая отдёрнуть пальцы.

– Оно… доверяет, – выдохнула Марина, сама не понимая, откуда взялись слова.

Отец резко поднял на неё взгляд.

– Кому? – спросил он.

Она замялась. Внутри, под сердцем, будто повернули незримый рычаг. Мир качнулся – не физически, а по оси восприятия. На секунду Марина увидела не узкий коридор подземелья, а схему города сверху: улицы как жилы, перекрёстки как узлы, точки напряжения, где пальцами можно ощутить пульс.

В одном месте пульс бился чаще.

– Ему, – сказала она. – Алексею.

Тишина в бункере стала гуще.

Отец медленно выдохнул, посмотрел на экран, на котором синусоида больше не помещалась – верхушки волн обрезались, упираясь в границы шкалы.

– Тогда всё хуже, чем я думал, – тихо сказал он. – Или лучше. – Он опустил взгляд на камень. – Если поле калибруется по человеку, это значит, что оно ищет эталон. Точку, через которую можно перейти порог.

– Порог чего? – спросила Марина.

Он улыбнулся устало.

– Арки, – сказал он. – Той самой, о которой они ничего не знают, но уже лезут.

Алексей почувствовал их раньше, чем увидел.

Не людей – поле вокруг них.

Толпа вокруг жила своей жизнью: кто-то спешил на работу, держа кофе в одноразовом стакане, кто-то тянул ребёнка за руку, кто-то ругался в телефон. На фоне этого постоянного человеческого шума любые отдельные фигуры терялись.

Но для него город теперь был не картинкой, а давлением. И на этом поле давления вдруг появились две вмятины.

Слева, у витрины магазина, мужчина в тёмной куртке будто «проваливал» воздух внутрь себя. Его шаги были слишком ровными, дыхание – слишком экономным. Он двигался так, как двигаются люди, привыкшие считать расстояния не глазами, а опытом.

Справа, у остановки, женщина в бежевом пальто стояла к нему боком, разговаривая по телефону. Вот только телефон был выключен – экран чёрный, но пальцы всё равно двигались по корпусу. И воздух вокруг неё тоже был странным – в нём не хватало фона. Как будто кто-то вырезал из общей шумовой картины круг радиусом в метр.

«Не отсюда», – понял Алексей.

Поле подтолкнуло его вперёд.

Он сделал шаг к центру перекрёстка.

Светофор для пешеходов мигнул зелёным. Он пошёл, слыша, как шины машин шуршат по мокрому асфальту, как где-то далеко заорал клаксон. Всё это – фон. Главным была ритмика давления.

Те двое – из «клещей» – двинулись одновременно.

Мужчина от витрины отделился от стекла, будто отлип, и пошёл, сокращая расстояние под углом. Женщина с остановки выключила «телефон» одним лёгким движением – и двинулась параллельным курсом, так, чтобы выйти ему навстречу через три-четыре шага.

Они делали всё правильно.

И всё равно шли против ветра.

На шаг ближе – и у мужчины в кармане глухо чиркнуло: миниатюрная рация, спрятанная под тканью, потеряла связь. Он едва заметно дёрнул плечом. Второй шаг – и сенсорные часы на запястье женщины вспыхнули пятью цветными полосами, а потом показали пустой экран. Третий шаг – и у них обоих в ушах пронзительно, до скрипа, свистнуло, хотя вокруг никто не реагировал.

– «Альфа», доклад, – прозвучал в ушах у них голос Шоу, но слова размылись, словно их прокрутили задом наперёд.

– Связь… рвётся, – процедил мужчина сквозь зубы. – Среда… активна.

Алексей остановился в центре зебры.

Он чувствовал их не глазами. Он ощущал, как вокруг него пытаются сжать пространство, сузить коридор, втиснуть его в туннель. Но поле было против. Город не хотел, чтобы его сжимали в одной точке.

«Вы – чужие, – подумал он. – А я – уже часть этого».

Он поднял взгляд и встретился глазами с мужчиной в тёмной куртке.

Тот тоже понял это.

В его зрачках не было паники. Только быстрая оценка. В голове у него, наверное, щёлкали сценарии: А) разговор, Б) жёсткий захват, В) отступление. Был ещё вариант, о котором его не учили: «город живой».

– Алексей…, – услышал он тихо.

Голос прозвучал не снаружи. Внутри.

Марина?

Нет. Голос был не её. Но в нём были её тембр, её дыхание, её узоры. Как если бы кто-то взял знакомый почерк и переписал им другое слово.

– Не останавливайся, – сказал голос. – Просто иди. Мы подстроим.

«Мы?» – подумал он.

В ответ гул чуть изменился, и тротуар слева буквально потёк – не физически, конечно, но поток людей странным образом сместился. Кто-то задержался у витрины, кто-то наклонился завязывать шнурок, кто-то резко решил вернуться назад. В результате мужчина в куртке встрял в мелкий человеческий затор, которого секунду назад не было.

С правой стороны автобус, подъезжавший к остановке, неожиданно чуть сместился вперёд – водитель отвлёкся на мигнувший на панели датчик. Женщина в бежевом вынужденно сбавила шаг, чтобы не оказаться под колесами, и её траектория тоже сместилась.

Коридор к противоположной стороне перекрёстка открылся.

Алексей пошёл.

– «Альфа», почему задержка? – голос Шоу был ровным, но в нём появилась металлическая нота.

– Поток, сэр, – отозвался мужчина, стараясь не выдать раздражения. – Люди меняют траекторию. Он… будто скользит по линии наименьшего сопротивления. Мы не успеваем перехватить…

– Хватит, – отрезал Шоу. – «Браво», заходите с тыла. Картер, сколько у нас до пика?

– Мы уже выше расчётного уровня, сэр, – голос техника был тонким, сорванным. – Амплитуда растёт на нашем же сигнале. Это как микрофон, поднесённый к динамику. Кольцо обратной связи.

– Сколько у нас, пока динамик не взорвался? – сухо спросил Шоу.

– Минут пятнадцать, если повезёт, – ответил Картер. – Или двадцать секунд, если нет.

Шоу сжал зубы.

– Перехватить объект во что бы то ни стало, – сказал он. – Без смертельной силы. Нам нужен он живым.

Пауза.

– Если среда прикрывает его, – добавил он, – значит, он нужен не только нам.

«Призраки» – так называли собственную группу перехвата те, кто их создавал – не были похожи на обычный спецназ. Никаких чёрных масок, бронежилетов, тяжёлых ботинок. Их задача была не бросаться в глаза, а растворяться. Сегодня в городе они выглядели как то, чем город и был: офисные работники, курьеры, мамочки с колясками, велосипедисты.

Один из них, худощавый парень в худи с капюшоном и рюкзаком за спиной, крутил педали, лавируя между машинами. На руле у него были закреплены «умные» часы, но они не показывали ни время, ни пульс. В их крошечном экране бегали коды – последовательности крошечных вспышек. Это был их канал связи: свет, а не радио. Поле могло глушить частоты, но свет был слишком «бытовым», чтобы его легко вычистить.

– Цель смещается к северо-восточному сектору перекрёстка, – мелькнуло на часах. – Обход справа.

Парень наклонился, ускорился, чувствуя, как холодный воздух бьёт в лицо. Перед поворотом он оттолкнулся ногой, поднял заднее колесо, проскользнув между двумя машинами – трюк, отработанный до автоматизма.

Ему почти удалось.

За метр до того, как выскочить на траекторию Алексея, педаль на долю секунды задела бордюр. Это было не критично – он бы выровнялся. Но в этот момент асфальт под колесом будто чуть «провалился». Не больше миллиметра – ровно настолько, чтобы физика дала сбой.

Колесо рвануло в сторону.

Всё, что успел сделать «Призрак», – это вывернуть руль, чтобы не врезаться в людей. Велосипед ушёл под прямым углом, задевая бампер машины. Парень перелетел через руль и, кувыркаясь, упал на тротуар.

Люди вскрикнули, потянулись к нему, создавая живой щит.

Алексей, даже не оборачиваясь, шагнул дальше.

Поле само строило ему коридоры.

В подземелье Марина вскрикнула.

Камень на секунду стал ледяным, как если бы его окунули в жидкий азот. Внутри вспыхнуло что-то, похожее на сеть улиц – только это была не карта города, а нечто глубже. Как нервная система. По ней, как по проводам, пробежали короткие вспышки: одна – автобус, где водитель отвёл взгляд; другая – бордюр, который «поддался» под колесом; третья – толпа, которая сдвинулась, образуя заслон.

– Это он, – прошептала она. – Нет, они. Он и город. Они… учатся ходить вместе.

Отец сжал кулаки.

– Значит, «Арка» входит в фазу синхронизации, – сказал он. – А эти наверху…

Он не договорил. Осциллограф вдруг взвыл.

Нет, звук остался тем же, но линия на экране превратилась в сплошную засветку. Прибор не справлялся. «Перегрузка» вспыхнула красным.

В ту же секунду по бетонному полу прокатился глухой, очень низкий удар. Как если бы где-то глубоко-глубоко под ними что-то тяжёлое столкнулось с чем-то не менее тяжёлым.

Марина ощутила его позвоночником.

– Что это? – выдохнула она.

– Это они включили «план Б», – мрачно сказал отец. – Раз не получается аккуратно, будут грубо. Инфразвук. Давление. Они попытаются вычистить из района всех, кроме него.

– И что будет? – спросила она.

Он усмехнулся безрадостно.

– Паника, – сказал он. – Люди не любят, когда реальность начинает скрипеть.

Инфразвук нельзя услышать.

Но его можно почувствовать.

Сначала – как необъяснимую тяжесть в груди, словно на грудную клетку положили мокрое полотенце. Потом – как лёгкую тошноту. У некоторых – как беспричинный страх. И всё это – без единого звука в привычном диапазоне.

В радиусе нескольких кварталов вокруг перекрёстка у людей внезапно испортилось настроение. Кто-то оглянулся, не понимая, чего он боится. Кто-то ускорил шаг. Кто-то, наоборот, остановился, ошарашенный чувством, что сейчас что-то произойдёт, и лучше бы они были дома.

– Мам, мне плохо, – сказал мальчик лет десяти, хватая мать за рукав.

– Тише, – машинально ответила та, глядя на экран телефона. – Сейчас…

Экран телефона мигнул и на секунду показал не иконки приложений, а ровное серое поле. Потом – вернулся в норму.

На крыше одного из домов, под фальшивой вентиляционной будкой, стояло устройство, похожее на странный усилитель. К нему были подведены толстые кабели. Именно через него DARPA прогоняла свой «Эхо»-сигнал – инфразвуковую волну, рассчитанную так, чтобы завести всё пространство в режим «резонансного дискомфорта».

– Интенсивность нарастает, сэр, – сказал Картер, глядя на спектры. – Люди в зоне должны чувствовать себя отвратительно. Теоретически они инстинктивно покинут район. Объект останется.

– Ключевое слово «теоретически», – буркнула Айра.

Шоу молчал.

Он смотрел на увеличенное изображение с дрона, перескакивающее с крыши на перекрёсток, с перекрёстка – на переулки. Там, среди хаотичного потока фигур, всё ещё шёл один человек. Его походка стала чуть более тяжёлой, но он не остановился.

Вокруг люди действительно ускорились. Кто-то сорвался на бег. Кто-то, наоборот, сел на ближайшую скамейку, хватаясь за голову.

Но пространство по-прежнему обтекало Алексея. Как если бы вокруг него был невидимый пузырь, внутри которого давление подстраивалось под него.

– Он стабилизирует, – тихо сказала Айра. – Чёрт возьми… Он не просто проводник. Он демпфер. Арка калибруется по нему, и он калибрует среду.

– Тогда нам он нужен ещё больше, – сказал Шоу. – «Призраки», зажимать. Сейчас или никогда.

Алексея накрыло волной рвоты.

Мир качнулся, асфальт под ногами стал мягким. Сердце ускорилось, но не от страха – от странного синхрона. Как если бы кто-то пытался подстроить его пульс под чужой метроном.

Он остановился на секунду, сжал зубы, упёрся взглядом в противоположный угол перекрёстка.

Внутри – всё сопротивлялось.

Но не тому, что происходит снаружи. Тому, что сверху пытаются навязать. Поле вокруг него было как упругая мембрана – инфразвук ударил по ней и пошёл волной, но пузырь не лопнул.

– Дыши, – сказал внутри тот же голос. – Ровно. Не быстрее. Мы подстроимся.

«Кто такие «мы»?» – хотел спросить он.

В ответ по позвоночнику прошёл мягкий холодок. Не ответ, но обещание.

Он вдохнул, выдохнул. Ещё раз. Гул вокруг чуть сдвинулся, подстраиваясь под его собственный ритм. Это было похоже на то, как оркестр сначала вроде бы не попадает в такт, а потом вдруг находит общий.

И в тот момент, когда он почувствовал, что снова может двигаться, «Призраки» наконец смогли.

Слева из арки меж домами вынырнул мужчина в куртке – тот самый, что застревал до этого. Справа – женщина в пальто. Спереди, из-за припаркованного фургона, вышел третий – невысокий, коренастый, с портфелем в руке. Сзади, почти бесшумно, подошёл четвертый – тот, что упал с велосипеда, но уже поднялся и успел окружить.

Четыре точки замкнулись.

– Алексей, – сказал передний. Голос был молодой, но в нём слышалась выученная ровность. – Никаких резких движений. Мы просто поговорим.

Алексей посмотрел на него, затем медленно – на остальных.

Поле вокруг дернулось.

Не как от страха – как от раздражения.

– Вы ничего не понимаете, – сказал он, сам удивляясь, насколько спокойно звучит его голос. – Вам здесь… чуждо.

– Нам принадлежит то, что здесь происходит, – ровно ответил мужчина. – И ты – часть этого. Ты не представляешь, какие процессы запускаешь.

– А вы? – спросил Алексей. – Представляете?

Женщина чуть наклонила голову, словно прислушиваясь к чему-то в невидимом наушнике.

– Включить «мягкий контур», – сказала она.

Коренастый с портфелем шагнул ближе. Портфель был не просто сумкой – это был модуль. Он поставил его на асфальт, щёлкнул защёлкой. Внутри что-то тихо загудело, поднявшись на частоте, которую можно было скорее почувствовать, чем услышать.

Алексей увидел, как воздух между ними и ним начал дрожать. Не сильно, как от жары над асфальтом. Но достаточно, чтобы линии разметки на дороге слегка «поплыли».

«Барьер», – понял он. – Они строят свой купол внутри моего.

Поле вокруг не осталось безучастным.

В подземелье шов на стене больше не был трещиной. Это была щель – узкая, но предельно ясная. Лёд вокруг неё не трескался – он раздвигался, уступая место чему-то, что рвалось наружу не силой, а настойчивостью.

– Они пытаются вырвать его из центра, – отец ходил по помещению, как зверь по клетке. – Обрубить связь.

– Получится? – спросила Марина.

Он покачал головой.

– Если бы Арка не нужна была ему, – сказал он, – всё было бы просто. Но он уже стал частью конфигурации. Попробовать выдернуть – всё равно что выдернуть эталонный груз из весов во время измерения. Всё качнётся.

Камень в её руках стал вибрировать.

Вибрация была не шумной, а удивительно структурной. Как если бы внутри кто-то отбивал азбуку Морзе – только не по буквам, а по более сложному коду. Импульсы складывались в рисунок. Если бы она была математиком, она бы сказала: это топология. Если бы художником – орнамент.

Она была Мариной.

И сказала просто:

– Оно спрашивает.

– Что? – отец резко обернулся.

Она закрыла глаза.

Перед внутренним взором вспыхнула улица – не та, по которой шёл Алексей, а другая. Потом коридор бункера. Потом – зал, где в далёкой Вирджинии висел шар Земли. Везде – один и тот же ритм. Один и тот же узор.

И поверх него – вопрос. Без слов, без языка.

– «Где ты?» – прошептала она. – Оно спрашивает не его. Не нас. Кого-то ещё.

Отец медленно опустился на стул.

– Тогда Арка уже открыта, – сказал он. – Мы просто ещё не заметили, через кого.

На перекрёстке воздух между Алексеем и «Призраками» загустел.

Барьер, который они подняли своим портативным модулем, был рассчитан на другое: на людей. На то, чтобы ограничить движение, выровнять давление, создать внутри пузырь с управляемыми параметрами. В лаборатории это должно было работать идеально.

Здесь – всё пошло не по расчёту.

Когда волну от модуля ударила в существующий уже пузырь поля, не произошло ни схлопывания, ни аккуратной суммирующей интерференции. Произошло то, что происходит, когда два оператора одновременно подключают свои приборы к одной и той же цепи, но забывают согласовать фазы.

Воздух щёлкнул.

Машины вокруг каким-то чудом заглохли одновременно. На секунду на перекрёстке воцарилась невозможная тишина: ни двигателя, ни шагов, ни ветра. Даже шуршание шин исчезло.

В этот момент Алексей почувствовал, как его ноги отрывает от асфальта.

Нет, физически он стоял на месте. Но в теле возникло удушливое ощущение невесомости. Как в лифте, который вдруг провалился на полметра.

Ему на плечо легла чья-то рука.

– Стоять, – прохрипел коренастый, пытаясь ухватить его за сустав так, чтобы заблокировать. – Не дёргайся, и это пройдёт спокойно.

Поле ответило первым.

В точке контакта воздух вспух, как мыльный пузырь. На долю секунды между ладонью агента и курткой Алексея появилась тонкая, прозрачная плёнка, которую можно было заметить, лишь если смотреть под правильным углом. Свет, падающий на неё, преломился.

Коренастый почувствовал не сопротивление ткани, а удар в сустав, как если бы его ладонь внезапно толкнули от чего-то, чего он не видел. Пальцы сами разжались.

Вся сцена заняла меньше секунды.

Снаружи это выглядело как странный сбой координации: агент потянулся – и вдруг отпрянул, будто обжёгся.

Внутри барьера случилось другое.

В точке контакта на краткий миг изменилось давление вакуума. То, что теоретики когда-то называли эффектом Казимира, здесь проявилось не в микрощелях между пластинами, а в макромасштабе – воздух схлопнулся и тут же распёрся обратно, дав хлопок, который никто не услышал ушами, но все почувствовали костями.

Алексей качнулся. Коренастого откинуло на шаг назад.

– Сэр… – прорычал он в микрофон. – Тут что-то…

Его фраза утонула в чистом, кристально ровном звуке.

В наушниках у всех агентов одновременно зазвучало «Ля» – идеальный тон камертона на четыреста сорока герцах. Он заглушил все голоса, все команды, все помехи. Для человека это длилось долю секунды. Для их системы связи – вечность.

В тот же миг все их часы – эти маленькие световые станции связи – вспыхнули одним и тем же символом.

Фрактал.

Не буква, не цифра, не знакомый логотип. Что-то, напоминающее одновременно схему кристаллической решётки, древний знак на храмовой стене и схему узлов метро. Линии, расходящиеся треугольниками, соединённые в центр.