Бешеный.Чикуля.Конец Связи

Он сделал глоток, поморщился – не от вкуса, от воспоминаний.

– Больничные, уколы, врачи. Мать ещё тогда дома была, ухаживала. Потом и её в дурку повезли – старческий маразм. Оставили меня одного. С больной спиной, с пустой квартирой и с мыслью, что всё… кончено. Что я – брак. Человек-отход. И пить начал не для веселья. А чтобы не слышать, как эта мысль в черепе стучит.

Он говорил монотонно, без жалости к себе. Констатация фактов.

– А потом она приползла, – он кивнул на Дашу. – Со своей историей. И я глянул на неё и подумал: «Вот, блядь. Ещё один брак. Человек-отход. Прямо как я». И стало… не так одиноко. Понял?

Лена поняла. Она жила в мире, где люди используют друг друга. А тут была история не про использование. Про признание. Признание в другом такого же неудачника, такого же брака. Чтобы вместе быть браком – уже не так стыдно.

– И всё? – прошептала Лена. – И теперь вот так? Пиво, скандалы, и всё?

– А что ещё? – спросил Серёга. – Работу мне никто не даст – спина. Её – тоже, она без прописки, без диплома. Оформить что-то – морока. А тут… просто. Лежишь. Иногда говоришь. Иногда дерешься. Чаще – молчишь. Пьёшь. Засыпаешь. И новый день такой же. Зато свой. Никто не лезет. Не учит жить. Не тычет пальцем. Кроме таких, как ты, – он бросил взгляд на Лену.

Та обиженно надула губы.

– Я что, тыкаю? Я же помогаю!

– Помогаешь, – без эмоций согласился Серёга. – За это и терпим.

Даша вдруг подняла голову. Её глаза блестели.

– А Никита… он не тычет. Он… он как будто видит. Видит, что мы не просто алкаши. Что у нас есть история. Он спросил про «чики-пики». Я объяснила, что это значит. Он кивал.

– И что значит-то? – фыркнула Лена.

– Это… когда всё хуже некуда. Когда вот-вот взорвёшься. А ты берёшь и говоришь: «Всё чики-пики». И смеёшься. Потому что иначе заплачешь навсегда.

Лена покачала головой, допила—Ну, вы и психушки оба. И этот ваш Никита – тоже. Кто ж просто так помогает? Все чего-то хотят. Смотри, Даха, не влипни ещё.

Она встала, потянулась.

—Ладно, мне пора. К одному кошельку на вечерник. – Она посмотрела на Серёгу. – Выручай бутылку на дорожку, что ли.

Серёга молча протянул ей недопитую «Охоту». Лена взяла, сунула в сумку.

—Берегите друг друга, психы, – бросила она на прощание и вышла, громко хлопнув дверью.

Тишина снова заполнила комнату, но теперь она была другой. Не пустая, а наполненная только что выговоренными словами. Своей историей. Она висела в воздухе, как запах пива и старой пыли – въевшийся, неистребимый.

Даша подошла к Серёге, села на корточки рядом с его табуреткой.

—Правда, что не одиноко? – тихо спросила она.

Он не ответил. Просто положил свою большую, шершавую руку ей на голову. Не погладил. Просто положил, как кладут тяжёлую, тёплую вещь. Знак. Мол, да, правда. Зато наше.

Они просидели так в молчании, пока за окном не стемнело окончательно. В комнате не включали свет. Только тусклое зарево уличного фонаря пробивалось сквозь грязное стекло, выхватывая из мрака силуэты пустых бутылок на подоконнике и две фигуры, застывшие в странном, немом союзе.

Серёга первым нарушил тишину.

—Надо бы свет… или спать.

– Спать, – согласилась Даша.

Она встала, побрела к дивану, повалилась на привычное место, уткнувшись лицом в подушку, которая пахла ими обоими – потом, пивом, тоской. Через минуту её дыхание стало ровным и тяжёлым.