На Солнце пятна

Александр Сельянов

На Солнце пятна

НА СОЛНЦЕ ПЯТНА

Он брёл по Проспекту, сжал рукоять ружья так, что побелели пальцы, и на миг моргнул, улавливая в тишине несуществующий шорох и такие же несуществующие силуэты в дверных проёмах и проходах между домами. Он был таким же, как и остальные – ни трус, ни герой. Всего-то ещё один никто. Погода пасмурная. Небо белое, как молоко. Трава же цвета табачной смолы, обильно оседающей в лёгких. Под сапогами шуршали пыльные обломки. В голове пролетали воспоминания – в последний день он купил себе мороженое. Ванильное. Оно растаяло прямо в руке, пока он смотрел новости. Капли стекали от мороженого по рукам как слёзы. Раздался хруст под ногами. Он посмотрел вниз. Раздавил чьи-то очки. Точь-в-точь как те, которые были у того парня в кинотеатре, спорившего с кассиром из-за билета. Наконец, впереди виднелся торговый центр «Бульвар». Разбитые окна, мусор, пара грузовиков, врезавшихся в фасад здания. Обычно бродяги проходили здесь по служебным помещениям дальше, до набережной. Он со спешкой прошёл по коридорам и торговым залам до склада магазина и вышел к месту выгрузки, спрыгнув затем с пандуса. Вдали виднелись три силуэта – такие же бродяги. Приблизившись к ним, он осмотрел их недоверчивым взглядом. Один из них, высокий, тощий, чуть сгорбленный, почти что лысый, в очках, показался крайне знакомым.

– Андрюха? – Бродяга сделал удивлённый взгляд, увидев старого знакомого.

– Он самый. Чего хотел, мужик? – В голосе Андрея не было ни тоски, ни радости, лишь серая усталость.

– Никого не слышно?

– Не-а, – сказал Андрей, – ну, с церкви идём, пока ни живности, ни маргиналов.

– Благодарствую.

Бродяга двинул дальше, к набережной. Андрей со своими товарищами остался где-то там, позади, его силуэт становился всё меньше и меньше, пока, в конце концов, не пропал совсем. И вот он, Парк Победы. Пустые дорожки, надломленные лавки, ржавые урны, которым лет больше, чем детям, которые тут когда-то играли. Вдруг позади – лай. Он обернулся – стая собак подступала всё ближе и ближе, с голодным взглядом смотря на скитальца. Он снова повернулся и побежал вперёд. Только пятки сверкали. Что-то обронил, даже не понял что. Лай становился всё громче и громче, ближе и ближе, как будто ничего в мире больше не осталось кроме него.

На огромном валуне, в тени мёртвых деревьев, стоял человек. Он был как памятник, даже не шевелился. Или как кто-то, кто всё понял и перестал бояться. Седой, на вид лет пятидесяти или даже шестидесяти, чуть сутулый, с поношенным плащом. В руках – «Сайга».

– Эй, ты! Сюда! – сказал старик. протянув руку вниз.

Бродяга ухватился за неё и поднялся на валун, пытаясь отдышаться. Он вскинул было своё ружьё, но старик мягко опустил его своей рукой.

– Не поможет. Хуже только сделаешь, – начал старик, – меня, кстати, Тараканом зовут.

Вдруг вдали послышался какой-то вой. Собаки с долей ужаса в мордах посмотрели в сторону воя, начали отчаянно скулить и медленно отходить. Старче ещё немного посмотрел на задумчивое лицо скитальца, хмыкнул, и они двинули дальше по набережной. У Торовки, реки, на которой стоит Торовец, время от времени под набережной, у берегов, собирались редкие рыбачки, все в рваных одеждах и с самодельными удами и снастями.

Под ногами бродяга увидел газету и из любопытства поднял её, посмотрев на заголовок: «Тайваньский кризис обостряется, США вмешались в локальный конфликт». Скиталец нервно смял газету и, подойдя к урне, бросил в неё скомканный выпуск.

– Далеко собрался, кстати? – Таракан сделал вопрошающий взгляд, задав свой вопрос.

– До Заречного, – сказал скиталец.

– Работу ищешь?

– Ну да. Припасы надо же пополнять. В библиотеке на ромеев поработаю, авось подкинут чего.

– Слышал про медведя в библиотеке? – снова спросил Таракан, когда они подходили к мосту, который вёл в Заречный район Торовца.

– Ну да. Мол, медведь-людоед. Я точно знаю, что медведи обитают в аллее неподалёку от Театра, ну, там у вояк лагерь, – ответил бродяга.

Мост был длинным, потому и шли они долго. Наконец, с неба начало капать. Они, посмотрев на небо, надвинули капюшоны и пошли дальше. Дождь медленно усиливался, стук капель об асфальт и раскорёженные машины становился всё громче и громче. Но они продолжали путь, в основном, молча, лишь время от времени обмениваясь парой фраз.

Наконец, впереди раскинулся Заречный район, который в простонародье называют «Заречка». Дождь закончился. Бродяга и Таракан решили срезать путь – пойти дворами. Они вошли через проломленную стену в один из домов. В нём воздух пах затхлостью и чем-то сладковато-кислым, и наконец, они дошли до источника запаха. Бродяга непроизвольно задержал дыхание, чувствуя, как по спине пробежали мурашки.

– Господи, – сказал бродяга, увидев висельника, – совсем пацан…

Это был тощий, бледный как смерть, со стеклянными глазами молодой человек лет двадцати. На нём была порванная одежда, а на стене бурым надпись «Мама, не бойся за меня, я не боюсь ада. Я в нём уже побывал». Таракан сверху донизу осмотрел труп, достал нож и, срезав верёвку и сняв с шеи висельника петлю, аккуратно положил его на спину, руки – на грудь, а в них Таракан положил гильзу.

Они продолжили путь. Один двор, второй, везде были разной степени сохранности однообразные панельные дома. Где-то в тени мёртвых кустов и деревьев вдалеке показались силуэты лосей, не обративших ни йоты внимания на путников. Наконец, через некоторое время перед ними раскинулась местная поликлиника.

– Слышал, кстати, что где-то тут бандиты шастают? – произнёс шёпотом скиталец.

– Слышал. Так что двинули тише воды и ниже травы. Ты жить ведь хочешь? – Таракан разминал пальцы

– Наверное.

Одна из дверей когда-то была выбита, а другая всё ещё держалась на петлях. Они вошли. Сразу впереди большими буквами надпись «МЕДИКАМЕНТОВ НЕТ». В поликлинике пахло затхло, с примесью мочи и махорки. Где-то в здании капала вода, стук капель о половицы звоном раздавался по всем помещениям. Под ногами кроме мусора и кое-где разбитой плитки можно было увидеть и разномастные бумажки – документы, медкарты, личные записки. Бродяга поднял одну из них и начал мысленно читать: «Порфирич, мы слышали от пары больных, что на аптечном складе ещё что-то осталось. В кабинете Якова возьмёшь «Макарова», если что – защитишься от мародёров. Больных нам лечить нечем. Брат, на тебя вся надежда». Бродяга сунул записку за пазуху, и путники двинули дальше. В каком-то из кабинетов послышался смех. Скиталец и Таракан подошли ближе и прислушались. Бандиты играли в карты.

– Ну чё, дурак ты, получается, – с усмешкой сказал один.

– Заебало, – докуривая махорку, сказал другой.

– Да ладно тебе, пацан. Играть тебе надо научиться, – ответил первый.

Их диалог прервал металлический лязг.

– Блядская рухлядь, – сказал третий мародёр, – неужели на этом их заводе ничего путного не могут делать?

– Могут, только ты, походу, братка, совсем свою винтовку доломал. Плакат, мля, видал? «Береги, боец, винтовку, как жизнь свою». То-то. Э, новичок, сходи коридор глянь, вдруг там лохи какие будут снаружи шастать, – сказал второй.

Из кабинета вышел четвёртый, почесывая грязный подбородок, и скрылся из вида других трёх. Путники стояли в тени, поджидая момента. Таракан хлёстко ударил ребром ладони бандита в висок – тело бандита дёрнулось, зашаталось и обмякло. Таракан бросился к нему, чтобы поймать его, а затем уложил на землю.

– Двинули, – тихо сказал Таракан, прощупав на шее пульс мародёра.

– А ромеи давно грозятся с бандитами здесь покончить, – сказал бродяга. Таракан лишь хмыкнул, потирая ребро ладони.

Они пошли дальше, пока не вышли через запасной выход из здания поликлиники, это была выбитая дверь, рядом с которой лежала записка. Скиталец поднял и её, разглаживая мятую бумагу пальцами. Шёпотом прочитал: «Михей, пистолет у Якова взял в сейфе. ГП-5 нашёл в какой-то кладовой. Выдвигаюсь через проспект до бульвара, до оптовой базы. Если повезёт – договорюсь с местными и еды принесу». Бродяга снова сунул записку за пазуху с надеждой на то, что эти ныне бесполезные клочки бумаги, которым уже полтора года, пригодятся ему. Они двинули дальше. Небо темнело, на нём сквозь редкие облака уже угадывались неясные огоньки, а холодный вечерний воздух, как водная толща, давил на тело, а разрушенные панельные дома как будто преследовали, охотились на путников.

– Бумага – как люди, – сказал Таракан, увидев, что скиталец сунул за пазуху клочок бумаги, – Чем дольше хранишь, тем больше крошится. Но выбросить всё равно не можешь.

Наконец, впереди показался подземный переход. В нём всё ещё теплился свет, как будто это было единственное и самое ценное наследие почившей цивилизации.

– Лагерь бродяг, – сказал скиталец.

Они спустились в весьма длинный переход. В центре горел костёр, вокруг него сидели люди в поношенных одеждах и с безжизненностью в глазах. Вход в переход охраняли два выживших – оба в рваных одеждах, чуть ли не в обрывках, но оба при себе имели огнестрельное оружие. Один – кустарную одностволку, а другой – пистолет-пулемёт, «Кедр», вероятно, сворованный из местного отделения. Из-за их спин на путников с недоверием посмотрели дети, немного тощие и бледные. Их беспокойный взгляд переместился от гостей к их оружию, как будто они ожидали опасность.

– Эй, – сказал один из «охранников», – мы люди мирные, нас не тронь, и мы не тронем.

Таракан кивнул, глядя на бродягу в рваных одеждах, стоявшего, облокотившись спиной на стену, и крепко сжимавшего своё ружьё.

– Вы переночевать? – спросил другой охранник.

– Ага, – кивнув, ответил скиталец.

Путники пошли дальше по переходу. Душно, запах ужасный – приторно сладкий, как от перезрелых груш, но вперемешку с мочой. Где-то в глубине перехода кто-то кашлял – сухо, надрывно, будто выплёвывал лёгкие по кускам. Дети шаркали ногами в обмотках по битой плитке, которую так никто и не удосужился убрать. Один ребёнок спрятался за спину мужчины, и, дёргая его за низ рваных одежд, указал своим тонким пальчиком в темноту подсобного помещения.

– Папа, папа… Там кто-то есть, – тихо сказал мальчуган. Таракан присмотрелся в тьму. Казалось, там действительно был какой-то силуэт, едва различимый во тьме помещения.

– Крысы, наверное, – мужчина нервно захлопнул дверь и отогнал своего сына.

Путники пошли дальше по длинному переходу. В одном из подсобных помещений пожилая женщина варила в большой кастрюле суп из крыс, время от времени помешивая в старой, но ещё не проржавевшей кастрюле поварёшкой. Рядом с очагом, прямо на полу – разделочная доска с окровавленным ножом и свежей разделанной тушкой. От очага несло горелым пластиком – горели остатки мебели. Этот запах неприятно смешивался с ароматом супа – гнилостной сладостью испорченного мяса, под которым пробивался запах лаврового листа, как будто попытка убедить себя в том, что это нормальная еда.

– Супчику не хотите, милки? – предложила старуха, – одна миска – один бинт.

– Крысы нынче жирные, – сказал мужчина в короткой шапке, медленно шаркая старыми кирзачами по битой плитке к очагу, попутно ковыряя грязным пальцем в зубах, – тётя Тамара, налейте супчику.

Старуха налила в миску суп, в котором кроме крысиного мяса было видно картошку с чёрными пятнами и нарезанную кружочками жёлтую морковь или какие-то корни, и сомнительного качества бурую вермишель, напоминавшую скорее комки высохших личинок. К очагу присел подросток, бледный как смерть, держа разбитый телефон в руке. Он смотрел своим пустым взглядом не на кастрюлю, а на огонь – единственное, что напоминало ему солнечный свет.