Вселенная S.T.I.K.S.: ГЕШТАЛЬТ-КЕДР

Я встретил её у КПП. Она пожала мою руку крепко, без лишних слов, сразу к делу.

– Майор Кедр. Мне показали фото артефакта и образцы письма. Где оригинал?

– В усиленном хранилище. Но сначала вам стоит увидеть вторую жертву и… среду.

– Среду? – она подняла бровь.

– Лабораторию «Улей», где он работал. Думаю, именно там кроется контекст, без которого ваш перевод будет просто набором символов.

Громов, узнав, что мы хотим спуститься в «Улей», нахмурился.

– Сектор на карантине после… инцидента с Лазаревым. Только персонал 3-го уровня доступа.

– У меня как раз третий, – сухо сказала Карева, доставая из кармана пластиковую карту с голограммой «ОМЕГА». Громов отступил. Эта карта открывала всё.

Спуск осуществлялся на грузовом лифте за бетонным бункером. Лифт старый, скрипящий, и его движение вглубь земли отдавалось гулом в ушах. Вольская спускалась с нами, её лицо было напряжённым.

– «Улей» – это не просто лаборатория, – предупредила она, когда лифт замедлял ход. – Здесь мы изучаем не столько артефакты, сколько биологические проявления Зоны. Особенно те, что проявляют признаки… системности.

Двери открылись. Перед нами предстал не привычный бетонный туннель, а стерильный, белый коридор с мягким светом панелей на потолке. Воздух пахл озоном и антисептиком, но под этим – сладковатый, органический запах, как в оранжерее. По бокам – витрины из бронестекла. За ними… экспонаты.

Не просто куски плоти мутантов. Замкнутые экосистемы: в одной камере клубилась серебристая плесень, pulsating в унисон, как одно гигантское легкое; в другой – сплетение корней, испускавших слабое голубое свечение; в третьей – колония насекомоподобных существ, двигавшихся с пугающей синхронностью, словно под управлением единого разума.

– «Гештальт-образцы», – пояснила Вольская, заметив наш интерес. – Биологические структуры, демонстрирующие свойства коллективного интеллекта. Мы изучаем их нейронные аналоги, пытаемся понять принципы коммуникации.

Карева остановилась у одной из витрин. Внутри, в питательном растворе, плавало нечто, напоминавшее медузу из тёмных нервных волокон.

– Сетевая структура, – прошептала она. – Это не организм. Это… интерфейс.

Мы прошли в центральный зал – просторное помещение с консолями, мониторами и в центре – огромной цилиндрической камерой из прозрачного поликарбоната. Сейчас она была пуста, но вокруг неё царил хаос: разбросанные бумаги, опрокинутое кресло, на полу – высохшее пятно странного, фиолетового цвета.

– Здесь содержался основной образец, – сказала Вольская, голос её дрогнул. – Биомасса «Гештальт-Альфа». Её извлекли из глубин «Часового болота». Она проявляла слабые сигналы энцефалограммы, похожие на сон. А три дня назад… активность резко возросла. Образец начал излучать сложные модулированные импульсы. Именно тогда пропал «Штиль». А вчера, когда Лазарев дежурил… произошёл скачок.

– Какой скачок? – спросил я.

– Образец… реплицировался. Не делением. Он испустил споры. Нейро-активные. Система вентиляции не справилась с фильтрацией. Часть персонала подверглась воздействию. Лазарев был среди них. После этого образец… дезинтегрировался. Растворился в воздухе.

– То есть, он не сбежал. Он распылился, – уточнил я, и холодная прозрачность этого факта обожгла мозг. – И теперь эта… нейро-спора… витает в вашей вентиляции?

– Нет! – Вольская резко покачала головой. – Мы активировали систему экстренной дезинфекции ультрафиолетом и термообработкой. Споры должны были быть уничтожены. Но эффект… остался. Как будто информация, которую они несли, передалась не через вещество, а через…

– Через поле, – закончила Карева. Она подошла к главному компьютеру, её пальцы забегали по клавиатуре. – Меметический вирус. Идея, передающаяся не на молекулах, а на паттернах. Артефакт-кость – его физический носитель, ключ. А ваша биомасса была… антенной. Передатчиком.

Мониторы ожили, выводя сложные графики – энцефалограммы персонала, снятые во время инцидента. Все они, сначала хаотичные, через несколько секунд после «скачка» начали синхронизироваться. Линии разных мозгов начали повторять друг друга, сливаясь в один устойчивый ритм.

– Боже, – прошептала Вольская, глядя на экран. – Они не просто видели одно и то же. Они *думали* одно и то же.

Внезапно свет в лаборатории мигнул. Погас. На секунду воцарилась кромешная тьма, нарушаемая только аварийной зелёной подсветкой у пола. Потом основные лампы зажглись вновь, но теперь их свет был приглушённым, красноватым.

– Что это? – спросил я, рука инстинктивно легла на пистолет.

Из динамиков раздался механический голос системы оповещения: – «Внимание. В лаборатории «Улей» зафиксирован несанкционированный доступ на нулевом уровне. Активирован протокол «ГЕРМЕТИЧНЫЙ ЩИТ». Все шлюзы заблокированы. Подача внешнего воздуха прекращена. Причина: биологическая угроза уровня «КВАРТА». Ожидайте дальнейших инструкций.»

– Чёрт! – выругался я. – Громов? Громов, приём!

Мой рация выдавала только треск. Ничего.

– Глушилка, – сказал Гвоздь, который спустился с нами и до этого молча наблюдал. – Или экранирование. Нас отрезали.

– Но почему? – Вольская смотрела на герметично закрывающиеся с шипением двери шлюзов. – Протокол «КВАРТА»… это для угроз, сопоставимых с пандемией. Его может активировать только главный врач или… система, если зафиксирует патоген в воздухе.

Карева не отрывалась от монитора. Она вывела на экран схему вентиляции. Одна из линий, ведущая из главной камеры, мигала красным.

– Дезинфекция не прошла до конца, – сказала она ледяным тоном. – В узле 7-Бета сохранилась микротрещина. Споры могли остаться в спящем состоянии в пылевых фильтрах. И сейчас… что-то их реактивировало.

И тут я это почувствовал. Сначала как лёгкий звон в ушах. Потом – как нарастающее давление в висках. Не боль. Скорее… ожидание. Как перед грозой, когда воздух наэлектризован.

– Вы чувствуете? – тихо спросил я.

– Гул, – кивнул Гвоздь, сжимая свой «Вепрь». – Низкий. Из стен.

Из коридора, ведущего к жилым отсекам персонала, донёсся звук. Не крик. Не стон. А… единый вздох. Десятки глотков, вдохнувших одновременно. Потом – шарканье шагов. Множественных. Идущих в ногу.

Мы замерли у входа в центральный зал. Из красноватой полутьмы коридора стали появляться фигуры. Учёные, техники, охрана «Улья». Они шли медленно, неловко, будто забыв, как управлять своими телами. Их лица были расслаблены, глаза полуприкрыты. Но в их движении не было хаоса. Они не сталкивались, обходя друг друга и оборудование с неестественной точностью. Как шестерни одного механизма.

– Боже милостивый… – прошептала Вольская. – Они же спят. Сомнамбулы.

Один из «спящих», молодой лаборант, отделился от группы и подошёл к консоли управления системой освещения. Его пальцы, не глядя, пробежали по клавишам, вводя сложный код. Красный свет сменился на ровный белый. Другой подошёл к панели контроля температуры и начал поднимать её. Их действия были не случайными. Они что-то делали. Настраивали.

– Что они делают? – спросил Гвоздь.

– Оптимизируют, – ответила Карева, и в её голосе звучал леденящий профессиональный интерес. – Систему. Лабораторию. Подготавливают среду. Смотрите.

Она указала на группу из трёх техников, которые, не говоря ни слова, подошли к разобранному спектрометру и, передавая детали друг другу, начали собирать его обратно, но в изменённой конфигурации, добавляя провода и датчики от других приборов.

– Они используют свои профессиональные навыки. Но не индивидуально. Коллективно. Как один мозг, распределённый по нескольким телам.

Один из охранников, большой мужчина с пустым взглядом, повернул голову в нашу сторону. Его рука медленно потянулась к кобуре.

– Нас заметили, – сказал я тихо. – Отступаем к лифту. Тихо.

Мы начали пятиться. Но лифт был в другом конце зала, за группой «спящих».

– Альтернативный выход? – спросил я у Вольской.

– Аварийный тоннель. За складом реактивов. Но он ведёт не наверх, а глубже. В старые выработки, а потом – в саму топи.

– Лучше топи, чем быть собранными в единый разум, – проворчал Гвоздь.

Мы двинулись вдоль стены, стараясь не привлекать внимания. «Спящие» были заняты своей работой: одни чистили вентиляционные решётки, другие что-то вычисляли на планшетах, третьи просто стояли и смотрели в одну точку, их мозги, вероятно, выполняли какую-то расчётную задачу. Это был самый жуткий конвейер, который я видел.

Мы почти добрались до двери склада, когда система оповещения снова ожила. Но голос был уже не механическим. Он был искажённым, наложенным на себя в несколько тонов, будто говорили хором: – «…обнаружены несогласованные элементы. Несогласованные элементы создают помехи в процессе интеграции. Требуется гармонизация. Подавить сопротивление. Привести к общему знаменателю…»

Все «спящие» в зале одновременно прекратили то, что делали, и повернули головы в нашу сторону. Десятки пустых, но intent взглядов упёрлись в нас.

– Бл**дь, – выдавил из себя Гвоздь. – Попали в список на обновление.

Первый охранник выхватил пистолет. Его движения были плавными, точными, но без обычной человеческой резкости. Я выстрелил первым. «Гюрза» грохнула, пуля ударила охранника в плечо. Он качнулся, но не упал, не закричал. Просто посмотрел на рану, как на поломанную деталь, и продолжил движение, подняв оружие.