«ОСКОЛКИ ЧУЖИХ СОЛНЦ»

«ОСКОЛКИ ЧУЖИХ СОЛНЦ»

ПРОЛОГ

Сектор «Каменный Цветок», окраина Теладианского Протектората

Линия Александра Кострова

Жизнь, если её можно так назвать, после флота напоминала бесконечное ожидание в очереди к ржавому автозаправщику на заброшенной орбите. Ты стоишь, слушаешь, как скрипит обшивка от перепадов температур, и гадаешь, что кончится раньше – воздух, вода или терпение. Мой «Дрозд» был именно такой очередью. Вместо блестящих консолей – потёртые панели с десятком лампочек, половина из которых моргала аварийным желтым. Вместо гулких тоннелей авианосца – три тесных отсека, пропахшие озоном, старым кофе и тихой безысходностью.

Я вёл свой «буксир» через «Каменный Цветок» – сектор, названный так за причудливые скопления красной космической пыли, которые в лучах местного оранжевого карлика и правда напоминали увядающие соцветия. Красиво. И абсолютно бесполезно. Моя задача была проста, как болт: забрать научный груз со станции «Гиперион», болтавшейся на орбите ледяного гиганта, и отвезти его теладям на «Перекрёсток». Груз был помечен скучной аббревиатурой «Проект «Рефлексия». Шпилька в подполье. Я представлял себе кучу скучных кристаллов для их вечных экспериментов с коммуникациями. Оплата была приличной, а риск, судя по маршруту, – нулевым. Как же я ошибался.

«Гиперион» возник на экране не станцией, а одиноким, уродливым гвоздём, вбитым в чёрный бархат космоса. Никаких огней посадочных огней, ни стайки челноков вокруг. Только тусклое мерцание аварийных маячков, бивших в такт моему внезапно участившемуся пульсу.

– Станция «Гиперион», это грузовой буксир «Дрозд». Приём. У вас всё в порядке? Ваши маячки…

В ответ – шипение помех, в котором на секунду проступил обрывок автоматического сообщения: «…всем судам… гравитационная… избегать…» и снова тишина.

Тревога, холодная и знакомая, заползла под рёбра. Это не было похоже на аварию жизнеобеспечения. Это было похоже на то, как выглядит место, из которого сбежали. Я активировал все сканеры. «Дрозд» заныл, вылизывая последние джоули из батарей. Картинка на экране дрогнула и проступила. Вокруг станции висела странная дымка – не газ, а что-то, искажавшее свет, словно воздух над раскалённым асфальтом. Звёзды за ней дрожали и двоились. Аномалия. Слово, от которого у любого, кто провёл в космосе больше месяца, стынет кровь.

Но рядом маячил и контракт, и уже перечисленный аванс. И та самая, грызущая душу бывшего офицера мысль: «А если там есть выжившие?»

Сближение было похоже на прогулку по минному полю во время землетрясения. «Дрозд» лихорадочно трясло, будто он плыл не в вакууме, а в кипящем супе. Сканеры зашкаливали, показывая дикие флуктуации гравитации. Я вручную, по старинке, цепляясь глазами за иллюминатор, подвёл корабль к основному шлюзу. Он зиял, как чёрная, беззубая пасть. Внутри – темнота, прерываемая искрами короткого замыкания.

– Ладно, Саня, – пробормотал я себе под нос, отстёгивая привязные ремни. – Геройство – это когда некому больше. А тут, похоже, так и есть.

Станция была мёртва. В коридорах плавали обломки панелей, инструменты, капли застывшей жидкости, сверкающие в свете моего шлема, как ядовитые жемчужины. Воздуха не было. Тишина была абсолютной, кроме хриплого моего дыхания в скафандре и стука собственного сердца в ушах. Я нашёл их в главной лаборатории. Не тело. Одно. Учёный-телядец, примёрзший к консоли, в позе, говорящей, что он до последнего пытался что-то остановить. А рядом – чёрный, матовый цилиндр размером с пачку пайков, аккуратно закреплённый в противоударном коконе. «Образец Альфа. Проект «Рефлексия». Крайняя осторожность». Надпись светилась зелёным, насмешливо жизнерадостным светом.

Я взял цилиндр. И в этот момент станция вздохнула.

Не метафорически. Всё её тело, тысячи тонн металла, содрогнулось с низкочастотным гулом, от которого зазудели зубы. Аномалия снаружи сжалась, превратившись в ослепительно-яркую точку, а потом выплеснулась волной невидимой силы. Это была не ударная волна в привычном смысле. Это было искажение. Стекло иллюминаторов не треснуло, а изогнулось, словно его тянули в разные стороны. Корпус «Дрозда» на причале скрипел так, будто его хотели разобрать на молекулы. Все мои инстинкты, все годы на флоте орали одно: *Беги!*

Я бежал. Не помню, как. Помню только хлопок герметизации шлюза «Дрозда», рёв на максимальной тяге и дикую, противоестественную картину в задних камерах. Пространство позади «Гипериона» рвалось. В нём появлялись и гаснули пятна то абсолютной черноты, то слепящего света. А потом станция, словно карточный домик, сложилась внутрь себя и исчезла, оставив после себя лишь быстро рассеивающееся облако обломков и ту самую, пляшущую на сканерах, «звёздную пыль».

Я смотрел на чёрный цилиндр, лежавший рядом в кресле штурмана. Он был холодным. Безобидным. И самым опасным предметом во всём секторе.

Линия капитана Арсения Волкова (кодовое имя «Антарес»)

Глубокая ночь на борту крейсера «Прометей» была искусственной и идеальной. Освещение – приглушённое, ровное. Температура – стабильные 20 градусов. Тишина – нарушаемая только мягким гулом систем и щелчками тактического голограма. Волков стоял перед ним, прямой, как рейковое орудие, его лицо, освещённое синевой проекции, было лишено эмоций. На нём была безупречная форма капитана 1-го ранга Аргонского Флота, но мысли его уже давно вышли за рамки уставов.

На голограме мерцала карта окраинных секторов. Три светящиеся точки.

1. «Гиперион». Статус: КАТАСТРОФА. Данные телеметрии прерваны 4.7 часа назад. Последний зафиксированный феномен: гравитационный коллапс пятого класса.

2. Грузовой буксир «Дрозд» (Александр Костров). Статус: ПОДОЗРЕНИЕ. Покинул зону катастрофы. Выходит на связь молчит. Ведёт себя не по шаблону.

3. Перехваченная пиратская сводка из сектора «Пояс Скорпиона»: Упоминание о «большом заказе» на перехват малого судна, следующего из «Каменного Цветка». Заказчик – аноним, плата – в аргонских артиллерийских чипах. Вульгарно. И показательно.

Волков тонко улыбнулся. Всё складывалось в идеальную, пугающую картину.

– Капитан, – тихо сказал его старпом, Игорь Седых, подойдя с панели связи. – Подтверждение из Центра. «Гиперион» был площадкой совместного аргоно-телядского исследования субпространственных аномалий. Кодовое название – «Рефлексия». Основная гипотеза – стабилизация узлов врат. Приоритет – абсолютный.

– «Рефлексия», – повторил Волков, растягивая слово. – Красиво. Они смотрят в зеркало, не понимая, что зеркало может разбиться и порезать им руки. Данные?

– Считаны с резервного спутника за минуту до коллапса. Теоретически, носитель мог быть эвакуирован.

– Костров, – кивнул Волков. Он помнил Сашку. Талантливый, но упрямый. Слишком много вопросов задавал. Слишком мало слепо верил командованию. Идеальный кандидат в предатели в гласах штабных крыс. И идеальный носитель в его, Волковском, плане. – Он не предатель, Игорь. Он мусорщик. Подобрал то, что плохо лежало. И теперь тащит это в своё гнездо, не ведая, что за ним охотится целая стая.

Он повернулся к голограмму, провёл рукой, увеличив сектор «Перекрёсток» – нейтральный хаб, ворочавшийся пиратами, контрабандистами и шпионами всех мастей.

– Разослать кодированное сообщение нашим «друзьям» в «Стальных Воронах». Предложить вдвое больше, чем их аноним. Цель – жива и невредима, груз в целости. Координаты отслеживания вышлите.

– Капитан, это… рискованно. Связь с пиратами…

– Это – эффективно, – холодно оборвал Волков. – Флот связан директивами и политиканством. «Тихая война» с теладями длится уже десять лет, Игорь. Десять лет имитации боевой деятельности, пока они тихо скупают наши долги и душат экономику. «Рефлексия» – это оружие. Оружие, которое может разом переломить ход этой вялотекущей агонии. Оно должно быть нашим. Любой ценой.

Он посмотрел на точку, обозначавшую «Дрозд». Она медленно ползла к «Перекрёстку», как муха к паутине.

– А если Костров не сдастся? Если он уничтожит данные? – спросил Седых, в голосе которого слышалась тень сомнения.

Волков на секунду замолчал, его взгляд стал отстранённым, будто он видел не карту, а будущее.

– Тогда мы докажем, что он и был предателем, продавшим технологию пиратам. А «Прометей» появится на горизонте «Перекрёстка» как раз вовремя, чтобы навести порядок и спасти то, что ещё можно спасти. Героям, – он произнёс это слово без тени иронии, с ледяной серьёзностью, – позволено немного больше, чем остальным. Мы зажжём новый огонь в этой гаснущей вселенной, Игорь. Даже если для этого придётся спалить пару старых, отсыревших поленьев.

Внезапно голограмма затрепетала. По всему сектору «Каменный Цветок» и соседним системам поползли предупреждения. Субпространственный резонанс. Последствия аномалии. Врата на три сектора стали нестабильны, движение через них было экстренно приостановлено. Торговые пути встали. Флоты получили приказы на передислокацию для «оказания гуманитарной помощи». Начинался хаос. Тот самый хаос, в котором легче всего спрятать одну маленькую, очень важную операцию.

Волков наблюдал, как на карте вспыхивали тревожные иконки. Его лицо оставалось невозмутимым.

– Идеальный шторм, – прошептал он. – Приказываю готовиться к выходу. Курс – на «Перекрёсток». Тихий ход. Мы – тень. Тень, которая в нужный момент упадёт на того, кто держит в руках спичку.

Отлично. Продолжаем, углубляя параллельные линии и атмосферу.

ГЛАВА ПЕРВАЯ: ТЕНЬ И СПИЧКА

Линия Александра Кострова

Сидеть в металлической банке, которая пахнет страхом и горелой изоляцией, и знать, что за тобой вот-вот начнётся охота – это особое состояние. Оно обостряет чувства. Ты начинаешь слышать, как по корпусу ползет трещина, которой там нет. Видишь в мерцании лампочек морзянку с приговором. «Дрозд» ковылял к «Перекрёстку» на одном дыхании, а точнее – на одном уцелевшем двигателе. Второй хрипел, выдавая температуру на грани расплава. Я знал этот звук. Он предшествовал «фейерверку», после которого от корабля остаётся лишь быстро остывающее облако пыли.

Но отступать было некуда. «Перекрёсток» был единственной дырой во вселенной, куда можно было провалиться с такой ношей. Гигантская, уродливая сфера, собранная из сотен старых станций, корабельных корпусов и просто сваренных между собой контейнеров. Космический трущобный город. Здесь можно было купить, продать, потерять и забыть что угодно и кого угодно. Здесь же правила моя единственная надежда – «Весёлый».

Я поставил «Дрозда» на самом дальнем причале, в секторе, который пафосно назывался «Гавань Теней». На деле это была помойка. Вокруг, как хищные рыбы вокруг раненого кита, кружили скеги и переделанные шаттлы – местные падальщики. Я выключил все транспондеры, загнал системы в режим минимального излучения и, положив рядом с креслом старый, но верный импульсный пистолет, открыл частотный канал. Тот самый, который мы с Евгением Рогозиным, он же «Весёлый», использовали ещё на «Громобое» для не самых уставных разговоров.

– Тук-тук, старый хрыч. У тебя пять минут, чтобы признаться, где спрятал тот ящик с антифризом, пока комфлот не вернулся с совещания.

В эфире повисла тишина, а потом раздался знакомый, сиплый голос, полный язвительной радости:

– Ну надо же. Голос из прошлой жизни. А я уж думал, тебя в утиль сдали, Костров. Ты чего в моём болоте объявился? Сломался?

– Взаимно, – парировал я. – У меня товар. Не совсем легальный. Очень горячий. Нужна твоя мастерская, твои глаза и твоё умение задавать лишние вопросы в самый неподходящий момент.

– Горячий – это сколько градусов? От пиратского огонька до флотского залпа по курсу?

– Второе, – честно сказал я. – И, возможно, с элементом первого. «Гиперион» больше нет.

На той стороне зашипело, будто «Весёлый» затянулся крепким табаком.

– Чёрт. Так это ты там баловался? По сканерам уже полсектора дрожит. Слухи ползут, что телади взбешены, аргоны делают вид, что ничего не было, а бороновские ищейки уже воняют на подходах. Ты что у них уволок, Саня? Их священный кристалл роста волос?

– Хуже, – я посмотрел на чёрный цилиндр, стоявший на панели, как портрет тёщи. – Нам нужно встретиться. Без лишних глаз. У меня есть… теория, почему за мной уже выехали.

– «Непрядва» стоит в доке «Старый Скунс», отсек 47-Б. Говорят, там вентиляция так себе, зато никаких камер. Жду час. Если опоздаешь – найду твой остов и сниму с него краску на сувениры.

Связь прервалась. Я глубоко вздохнул. Теперь предстояло самое опасное – пересечь «Перекрёсток». Сделать это на «Дрозде» было самоубийством. Я засунул цилиндр в потертый термо-рюкзак, сменил куртку пилота на засаленную кожанку местного дока, сунул за пояс пистолет и, помолившись всем знакомым богам и физикам, вышел в шлюз.

«Перекрёсток» внутри был именно таким, каким я его помнил: гулким, вонючим и живым. Воздух пах озоном, жареным протеином, человеческим потом и чем-то химически-сладким – наркотик «Звёздный туман», дешёвый и убийственный. По узким, заваленным тюками и ящиками коридорам сновали десятки существ всех мастей: люди-докеры с вживлёнными в череп интерфейсами, телади в дорогих, но практичных комбинезонах, шептавшиеся о курсах валют, пара боронов, чья каменная кожа и двухметровый рост заставляли толпу расступаться. Над всем этим висел гул голосов, треск сипов, предупреждающих о разгерметизации, и далёкий, вездесущий гул реакторов.

Я шёл, стараясь не выделяться, но чувствовал на спине взгляды. Здесь каждый был кем-то в прошлом: дезертиром, банкротом, беглецом. И каждый умел чуять беду по походке. Моя походка сейчас кричала об этом громче сирены.

Почти у самого отсека 47-Б меня остановили.

– Эй, земляк. Не подскажешь, где тут… заправиться? – Мужчина в потрёпанной аргонской флотской куртке без знаков отличия преградил путь. Его глаза были слишком внимательными, а рука лежала слишком близко к раздутому карману куртки.

Пират. И не из мелких. «Стальной Ворон» по характерной нашивке – стилизованный клюв на фоне сломанного штыка.

– Сам только пришёл, – буркнул я, пытаясь обойти.

– Слышал, в «Каменном Цветке» штормило, – он сделал шаг, снова блокируя путь. – Много интересного на поверхность выбросило. Может, видел чего? За находку хорошо платят.

Это была проверка. Или уже начало охоты. Я почувствовал, как холодный пот стекает по позвоночнику.

– Видел только, как сканеры с ума посходили. Лучше б не совался, – сказал я, и в голосе прозвучала искренняя усталость, которую не нужно было изображать.

Пират на секунду задумался, оценивая. Потом кивнул, словно удовлетворившись ответом.

– Дельный совет. Держись от того мусора подальше. Здоровее будешь.

Он отпустил меня, и я, не оборачиваясь, почти вбежал в тёмный проход, ведущий к доку «Старого Скунса». Сердце колотилось, как пушечное ядро в грузе пустом трюме.

«Непрядва» Весёлого оказалась не кораблём, а памятником упрямству. Бывший аргонский минный заградитель, с которого срезали половину вооружения и нарастили броню и сенсорные горбы. Он выглядел как облезлый, но злой броненосец. Шлюз был открыт. Внутри пахло смазкой, металлом и настоящим, крепким кофе.

– Ну, показывай своё «художество», – раздался голос из темноты.

Рогозин вышел на свет. Он почти не изменился: то же худое, жилистое лицо, испещрённое сеткой мелких шрамов, острый взгляд и неизменная трость в руке. Только седины прибавилось, да хромал он теперь заметнее.

– «Художество» само по себе не интересное, – сказал я, скидывая рюкзак и вываливая чёрный цилиндр на верстак. – Интересно, что вокруг него началось.

Я рассказал ему всё. Про «Гиперион», про аномалию, про мёртвого телади и про то, как пространство рвануло, будто ткань, натянутая на гвозди. Весёлый слушал молча, изредка хмыкая. Потом взял цилиндр, повертел, поднёс к уху, словно надеясь услышать море.

– Идиот, – заключил он наконец. – Полный, беспросветный идиот. Ты не груз уволок, Саня. Ты уволок причину для войны. Или ключ от рая. И то, и другое – хуже.

Он подключил цилиндр к своему диагностическому сканеру. Экран вспыхнул водопадом шифрованного кода, а потом вывел схему – изящную, чужеродную структуру, напоминавшую квантовый кристалл.

– Видишь это? Это не стабилизация врат. Это, если верить обрывкам теладийских подписей… инструкция по созданию собственных. Миниатюрных, управляемых. Делаем дыру в пространстве там, где хотим. Мгновенное перемещение без этих дурацких, занудных врат.

Я молчал. Осознание приходило медленно, как оттепель в космосе. Ценность находки была не просто велика. Она была чудовищна. Тот, кто обладает такой технологией, рвёт все договоры, все стратегические карты. Флоты становятся бесполезны, границы – условны. Экономика рушится. Начинается новая эра. Или новая бойня.

– За мной уже идут, – тихо сказал я. – Пиар. Может, и не только они.

– Конечно идут! – Весёлый ударил тростью по палубе. – Ты думал, такое просто так пропадает? На «Гиперионе» были не только учёные. Там были наблюдатели. От флота. От корпораций. И все они уже доложили куда надо. Ты сейчас – самая популярная пешка на доске, Саня. И доска эта скоро загорится.

В этот момент погас свет. Не только у нас – везде. Гул станции сменился настороженной тишиной, а потом взорвался криками и матерком. Аварийное освещение замигало кроваво-красным. Надрывно завыли сирены. Но это были не сирены разгерметизации. Это были сирены внешней угрозы.

Мы бросились к ближайшему иллюминатору. В чёрном бархате космоса, заслоняя собой звёзды, медленно, величаво проплывал силуэт. Длинный, как кинжал, с гроздями орудийных батарей и характерным «горбом» антенного поля. Аргонский ракетный крейсер типа «Буревестник».

– Ну вот, – с мрачным удовлетворением процедил Весёлый. – Первый кандидат в герои подъехал. Интересно, как они так быстро вычислили?

Я смотрел на крейсер, и в горле вставал ком. Это был не просто корабль. Это был символ. Символ закона, порядка и той самой машины, которой я когда-то служил. И сейчас эта машина поворачивалась ко мне своим главным калибром.

Линия капитана Арсения Волкова

Мост «Прометея» был тихим храмом эффективности. Волков стоял перед главным экраном, на котором в реальном времени отображалась тактическая обстановка вокруг «Перекрёстка». Его крейсер висел в тени крупного, заброшенного карьерного астероида, в «мёртвой зоне», куда не заглядывали штатные сканеры станции. Он наблюдал, как к «Перекрёстку» подтягивается «Буревестник» – крейсер 8-го флота, капитан Малинин. Ревнивый, амбициозный карьерист. Идеальная пешка.

– «Буревестник» выходит на патрульную орбиту, капитан, – доложил Седых. – Активно сканирует эфир. Запросы на идентификацию посылает на все суда тяжелее пятисот тонн.

– Как и положено добросовестному командиру, расследующему инцидент в соседнем секторе, – кивнул Волков. – Отлично. Значит, наши «утечки» из штаба сработали. Малинин рыщет в поисках славы.

План Волкова был элегантен в своей жестокости. Он не стал бросать «Прометей» в погоню за «Дроздом». Вместо этого он анонимно наводнил пиратские и флотские низкочастотные каналы обрывками информации: «На «Перекрёсток» везёт артефакт с «Гипериона»», «Цена – жизнь любого теладийского сенатора», «Груз везёт бывший офицер, возможно, оборотень». Хаос был посеян. Теперь хищники начнут охоту сами. А «Прометей» выступит в роли… арбитра. Или палача.

– Капитан, поступает шифровка от наших контактов в «Стальных Воронах», – сообщил офицер связи. – Они подтверждают наличие цели на станции. Запрашивают разрешение на захват.

– Отказать, – спокойно сказал Волков. – Но передать, что мы высоко ценим их бдительность. И что если цель попытается сбежать со станции на *пиратском* судне, они имеют полное право его… задержать. С минимальным ущербом для груза.

Он видел картину целиком. Костров загнан в угол. Ему предложат спасение старые знакомые-пираты. Он попытается бежать с ними. И тогда «Буревестник», получивший анонимный сигнал о сделке с пиратами, вмешается. Начнётся перестрелка. В суматохе груз может быть «случайно» уничтожен пиратами, а виновные – обезврежены доблестным капитаном Малининым. Или же… Костров, поняв безвыходность, передаст груз флоту – то есть, эскадре «Буревестника». А дальше – несчастный случай при транспортировке, потеря капсулы в глубоком космосе… и её тихий подбор «Прометеем».

– «Буревестник» запускает шаттлы с инспекцией, – доложил Седых, нарушая его размышления. – И… капитан, смотрите. На дальних подступах.

На экране, на самой границе дальности сканирования, всплыли ещё две метки. Не аргонские. Характерные сигнатуры: высокая энергоэффективность, низкое тепловое излучение. Теладийские корветы-разведчики. А следом, из-за другой гравитационной линзы, выползла грубая, мощная сигнатура корабля, похожего на летающий кусок скалы. Бороновский тяжелый истребитель.

Весь сектор, словно по команде, стягивался к «Перекрестку». Муравьи, почуявшие мёд. Или стервятники, учуявшие падаль.

Волков не испугался. Он восхитился. Его теория подтверждалась. Артефакт был настолько важен, что все стороны рискнули выставить на стол свои карты, не дожидаясь официальных протестов и резолюций Совета. Тихое противостояние превращалось в горячую точку.

– Капитан, прикажете выдвигаться? – спросил Седых. В его голосе слышалось напряжение. «Прометей» был силён, но против возможного альянса телади и боронов в тесном пространстве вокруг станции шансы таяли.

– Нет, – сказал Волков. Его глаза горели холодным огнём. – Мы ждём. Пусть Малинин поиграет в полицейского. Пусть пираты почувствуют силу. Пусть все они перегрызут друг другу глотки. Мы же… мы дождёмся момента, когда в этой свалке появится то, ради чего стоит выйти из тени. Наши двигатели к переходу готовы?

– Так точно. Система мгновенного прыжка на «звёздной пыли» заряжена на восемьдесят процентов. Риск нестабильности…

– Риск – дело адмиралов, сидящих в тылу, – оборвал Волков. – Мы здесь, чтобы действовать. Держите цель на «Дрозде». И ждите моего сигнала.

Он обернулся к экрану, где уже мелькали первые вспышки – то ли предупредительные выстрелы «Буревестника» по скегам, то ли начало настоящего пожара. «Перекрёсток» из убежища превращался в мышеловку. И в самом её центре, как запрограммировано, находился Александр Костров с его чёрным цилиндром.

– Скоро, Саш, скоро, – тихо прошептал Волков, глядя на метку корабля своего бывшего сослуживца. – Скоро ты поймёшь, что есть вещи важнее дружбы и совести. Есть будущее. И я его выкопаю из обломков этого старого, прогнившего мира. Даже если тебе придётся стать одним из таких обломков.

Тревога на станции нарастала. Где-то вдали, в коридорах «Элитного Кольца», началась стрельба. Игра началась. И все её участники ещё не знали, что правила написал человек в тени, который смотрел на них свысока, как демиург на своё неудачное творение. Отлично. Продолжаем, углубляя обе линии и наращивая напряжение.

ГЛАВА ВТОРАЯ: МЫШЕЛОВКА

Линия Александра Кострова

Красный свет аварийных фонарей заливал отсек «Непрядвы», превращая Весёлого в кроваво-багрового демона. Он не паниковал. Паника – роскошь для мёртвых. Его пальцы уже летали по запасной консоли, вытягивая данные со станционных камер наблюдения, которые он, по своему обыкновению, давно и незаконно взломал.

– «Буревестник» выпустил четыре челнока с морпехами. Идут на стыковку в административный сектор, – бормотал он, переключая виды. – Теладийские корветы зависли у торгового кольца, блокируют выходные вектора. А наш каменный друг, – он ткнул пальцем в грубый силуэт бороновского корабля, – курсирует между ними, как голодная акула. Все ждут первого выстрела. Или первого трупа.

Я смотрел на чёрный цилиндр. Он лежал на верстаке, безмятежный и проклятый.

– Нужно его уничтожить, – сказал я, не веря своим собственным словам.

– Уже поздно, – фыркнул Весёлый. – Уничтожить – значит подтвердить, что он был. И что мы знаем, что в нём. Нас тогда просто разберут на атомы, чтобы выудить из пепла хоть какую-то информацию. Нет, Саня. Теперь только один выход – передать его кому-то, кто вызовет меньше вопросов. Или удрать так далеко, что вопросы потеряют смысл.

– Удрать куда? – мой голос прозвучал устало. – Врата блокированы скачковой интерференцией от того коллапса в «Каменном Цветке». Выход только на субсвете. Нас догонят, как щенка.

– Есть третий вариант, – Весёлый обернулся, и в его глазах вспыхнул тот самый огонёк авантюризма, из-за которого его и списали с флота. – Сыграть на их противоречиях. Подкинуть «косточку» одним, пока другие дерутся за неё, и проскользнуть в образовавшуюся дырку. Для этого нужен диверсионный гул и очень быстрый корабль. У меня есть первый. А со вторым…