Корни лозы

Корни лозы

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

Калифорнийское солнце было навязчиво ярким, как рекламный баннер. Максим щурился, глядя на экран ноутбука, где красным горели графики падения доходов его стартапа. «VinoTech» – идея была гениальной: цифровые дневники для эноологов, нейросеть для определения терруаров. Но инвесторы охладели, а долги по аренде офиса в Сан-Франциско копились, как тучи. Зазвонил неизвестный номер с длинным, странным кодом. Максим отмахнулся. Пусть оставит сообщение. Через минуту пришла смс от брата, Кирилла, из России: «Папа умер. Звони срочно». Слова на экране казались инородным телом, цифровым вирусом, проникшим в его калифорнийскую реальность. Он почувствовал не боль, а внезапную, тотальную пустоту, как будто отключили сервер, на котором хранилось что-то важное, но давно не используемое. Он вышел на балкон, вдохнул воздух, пахнущий морем и кофе, и не ощутил ничего.

В это же время Анна Каверна в переговорной комнате на 44-м этаже московского небоскреба нависала над многосторонним соглашением, как ястреб. «Коллеги, пункт 4.7 о форс-мажоре не учитывает санкционные риски для субподрядчика. Это не дыра, это черная дыра, в которую утекут ваши лицензии». Ее голос был холодным, отточенным инструментом. Оппонент за столом потел. Телефон в сумочке завибрировал назойливо. Она проигнорировала. Он зазвонил снова. Кирилл. Она внутренне вздохнула – никогда не звонил просто так, значит, проблемы, значит, деньги. С раздражением извинилась, вышла в стеклянный тамбур с видом на заледеневшую Москву-реку. «Кирилл, я на важных переговорах… Что?» Тишина в трубке была густой, деревенской. «Ань… Папы не стало. Сегодня утром». И все. Мир не рухнул. Он просто замер, стал двухмерным, как страница этого дурацкого контракта. Она увидела в стекле свое отражение – идеальная прическа, белая блузка, и это отражение казалось ей сейчас совершенно чужим. «Я выезжаю», – сказала она автоматически и, вернувшись в переговорную, закончила сессию за десять минут, добившись всех поправок. Никто не заметил, что в ее голосе появилась новая, стальная нота.

Анна прилетела на ростовский аэропорт, взяла в аренду внедорожник. Чем дальше от трассы, тем хуже становилась дорога, пока не превратилась в черноземную колею, припорошенную серым снегом. Хутор Виноградный встречал ее молчаливым укором. Дом, некогда беленый, теперь был серым, штукатурка осыпалась, словно старая кожа. Но он по-прежнему держался на склоне холма с немым достоинством, глядя на спящие, обрезанные лозы, укрытые на зиму соломой. Воздух пахнул дымом (Кирилл топи печь), снежной сыростью и далеким, едва уловимым кисловатым дыханием старого погреба. Сердце сжалось не от тепла, а от тяжести. Здесь время текло иначе, замедленно, как патока, и она почувствовала, как московский ритм сбивается, вызывая легкую тошноту.

Максим летел с тремя пересадками, сонный и раздраженный. Его «возвращение» было картинкой из кошмара. Мокрый снег с дождем, грязь на единственной улице хутора, кажущаяся архаичной. Он вышел из такси у калитки, и его городские ботинки сразу утонули в черной каше. Дом показался ему меньше, беднее, чем в памяти. Он ждал нахлынувших чувств, но пришло лишь стойкое желание оказаться где угодно, но не здесь.

Встреча в доме была холодной, как воздух в нежилых комнатах. Анна разговаривала по телефону, организуя панихиду. Максим бесцельно щелкал TV-пультом. Кирилл стоял у печи, варил кофе в старой турке. Он постарел, осунулся, в глазах – привычная озлобленность и усталость.– Привет, – сказал Максим, не находя других слов.– Деньги на билет нашлись? – хрипло спросил Кирилл, не оборачиваясь.Анна прервала звонок: «Хватит. Сегодня не время». Они сидели за ужином – картошка, соленья, магазинная колбаса. Ели молча. Звучали только стук приборов и завывание ветра в трубе. Общее прошлое висело над столом тяжелым, невысказанным призраком.

На следующий день вечером в доме появился Леонид Борисович, представитель компании «АгроГрад». Он был в дорогом, но безвкусном пальто, от него пахло парфюмом и деньгами. Бумаги были разложены на столе, где когда-то катали тесто для пирогов.– Соболезную, дети, тяжелая утрата, – начал он, но в его голосе не было тепла. – Василий Петрович был столпом. Но жизнь идет. Предложение более чем щедрое. За эту землю… с таким подъездом и видом на речку – под элитный коттеджный поселок «Виноградная Усадьба». Вы получите каждый свою долю, чистыми. Анна просматривала договор купли-продажи и опцион на земельный участок. Ее мозг автоматически выискивал лазейки, риски. Все было юридически безупречно, даже слишком.– Цена конкурентоспособна для данного региона, – сказала она деловым тоном. – Вопрос в сроках. Я не вижу препятствий.– Я за, – быстро отозвался Максим, – но хочу обсудить аванс. У меня там дела, нужно быстро закрыть вопрос. Все посмотрели на Кирилла. Он сидел, сгорбившись, крутил в пальцах стопку бумаг, не глядя на них.– Продавать нельзя, – глухо произнес он.– Кирилл, аргументы? – холодно спросила Анна. – Хозяйство нерентабельно. Ты сам не справлялся. Дом рушится. Папы нет. Что мы здесь делаем?– Это… это не просто земля! – он ударил кулаком по столу, стакан звякнул. – Здесь корни! Лоза старая! Прадед сажал!– Старая лоза – это древесина, – парировал Максим. – Ее выкорчуют, и на ее месте будет фонтан или беседка. Люди будут пить вино, купленное в магазине, и им будет все равно.– Ты ничего не понимаешь! – взорвался Кирилл.– Я понимаю, что долги нужно гасить, а не сидеть на обочине, храня «корни», – огрызнулся Максим. Анна вздохнула: «Эмоции – не аргумент в сделке, Кирилл. Если ты против, тебе придется выкупить наши доли по рыночной цене. Можешь?» Кирилл замолчал. Его молчание было красноречивее крика. Он не мог. Борисович еле заметно улыбнулся.

После ухода риелтора напряжение не спало. Анна вышла на крыльцо подышать ледяным воздухом. За ней вышел Кирилл, накинув рваную телогрейку отца.– Пойдем, – буркнул он. – Покажу, за что ты так легко хочешь получить деньги. Они шли молча по застывшим междурядьям. Луна, холодная и острая, освещала холм. На вершине, не укрытая, стояла она – Старая Лоза. Ее ствол, толщиной в бедро мужчины, извивался, как застывшая молния, уходя в землю. Ветви, обрезанные, но мощные, тянулись к небу, как скрюченные пальцы.– Ей больше ста лет, – тихо сказал Кирилл. – Пережила войну, морозы, засуху. Папа говорил, в ней дух нашего рода. Из ее ягод делали вино только по особым случаям. Рождение, свадьба… смерть. Анна смотрела на это древнее, уродливо-прекрасное растение с чувством, близким к раздражению. Символ всего, от чего она сбежала: иррационального, привязанного к комку земли.– Красивая легенда, Кир. Но легенды не оплачивают счета. Она машинально протянула руку, коснулась коры. Шершавая, потрескавшаяся, холодная, как камень. И в этот миг ее охватило.

Не головокружение. А сдвиг. Звук ветра исчез, сменился шумом ливня. Перед глазами поплыл мутный образ: женщина в длинной, мокрой от дождя юбке, платке на голове. Она копает яму в этой самой земле, на этом самом холме, под промозглым осенним дождем. Лицо не разглядеть, но в движениях – отчаянная решимость и нежность. Женщина опускает в яму тонкий прутик-саженец, присыпает землей ладонями, что-то шепчет. И Анна, сквозь пелену времени, чувствует это: глинистую хлюпкость земли под ногтями, ледяную воду, стекающую за ворот, и жгучую, почти безумную надежду, которая живет в груди этой женщины, как уголь.

Видение длилось мгновение. Анна отдернула руку, как от огня, пошатнулась.– Что это? – ее голос сорвался. Кирилл смотрел на нее не со злорадством, а с усталым пониманием.– Иногда она показывает. Тем, кто может увидеть. Папе показывало. Мне… нет. Видимо, не могу. Анна, дрожа, закурила. Руки тряслись. Она пыталась объяснить увиденное стрессом, недосыпом, выгоранием. Но ощущение мокрой глины под ногтями было навязчиво реальным.

Дом погрузился в ледяную тишину. Анна забралась в свою старую комнату, где пахло пылью и прошлым. Она открыла ноутбук, чтобы проверить почту, но взгляд упорно соскальзывал с экрана на темный квадрат окна, за которым угадывался холм. Она вспоминала не образ женщины, а ощущение той надежды. Оно было чужим, но въедливым, как запах. Она закрыла документ с предложением «АгроГрада».

Максим в комнате напротив листал на телефоне письмо от калифорнийского кредитора. Ultimatum. Он вышел в коридор, нашел в буфете забытую бутылку отцовского вина, налил в стакан. Выпил. Вкус был терпким, кисловатым, с долгим, землистым послевкусием. Не похоже на гладкие калифорнийские каберне. Он подошел к окну, увидел в темноте очертания виноградных рядов, и его вдруг пронзила мысль: отец, Василий, знал каждый из этих кустов по имени. Максим не мог вспомнить ни одного.

Кирилл спустился в погреб. В свете лампочки стояли дубовые бочки, бутылки в паутине. Он сел на ступеньку, прислонился лбом к прохладной бочке, где дозревало вино урожая 2018 года – последнее, что сделал отец. Он не плакал. Он просто сидел в молчаливом диалоге с темным, бродящим в темноте соком.

За окном ночь вступила в свои полные права. Холодный январский ветер гулял по голым междурядьям, свистел в растяжках старого телеграфного столба, что стоял на въезде в хутор. Звук был низким, протяжным, тоскливым – не просто шум, а мелодия, знакомая с детства, но забытая, как слова колыбельной. Виноградник спал. Лозы, укрытые соломой, сжались в ожидании весны, их корни, невидимые и могучие, уходили глубоко в спящую землю, держались за нее во тьме. А на холме Старая Лоза чернела на фоне звездного неба, одинокая и непокорная, будто сторожила сон всего, что жило и умирало на этой земле. В ее древесине, в каждом годовом кольце, спали сны и сто лет, и дождь того давнего ливня, и шепот женщины, сажавшей надежду. И ветер, гуляя по проводам, выводил эту забытую мелодию – тягучую, как судьба, и горькую, как не выпитое вино.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ.

Зима сдавалась медленно и неохотно. Снег превратился в серую кашу, а потом в хрустальные ручьи, звенящие в придорожных канавах. Из земли пошёл пар – тёплый, сырой, животворящий. Виноградник просыпался. На обрезанных лозах, ещё похожих на мёртвые палки, стали набухать почки – крошечные, липкие, невероятно зелёные на фоне бурой земли. Воздух пах талым черноземом, прелой соломой и чем-то острым, молодым – сокодвижением.

Это физическое пробуждение земли действовало на обитателей дома по-разному. Кирилл, словно подчиняясь внутреннему календарю, стал больше времени проводить на улице: проверял шпалеры, убирал укрывную солому, его движения, обычно угрюмые, обрели редкую целенаправленность. Анна наблюдала за ним из окна кухни, попивая кофе. Её московский мозг, заточенный под эффективность, никак не мог классифицировать эту медленную, почти ритуальную деятельность. Неоптимально. Трудозатратно. Нерентабельно. Но однажды утром она вышла на крыльцо и, вдохнув полной грудью этот влажный, напоённый жизнью воздух, вдруг почувствовала, как какая-то мучительная зажатость в плечах – наследие офисного кресла и стресса – чуть ослабла.

Максим же весну ненавидел. В Калифорнии не было этой грязи, этой пронизывающей сырости, которая лезла под одежду. Его стартап трещал по швам – последний партнёр отказался продлевать финансирование. Он метался по дому, ловя то одну, то две палочки сотового сигнала, пытаясь созваниваться с адвокатами и инвесторами, переводя доллары по грабительскому курсу. Контраст между цифровым апокалипсисом его мира и тупой, уверенной жизненной силой, лезущей из каждой почки за окном, сводил его с ума. Земля здесь была слишком навязчиво реальной.