Эпоха тишины

«Мы не отбросили вас в каменный век. Мы вернули вас к исходной точке. К моменту до того, как вы выбрали неверный путь. К моменту, когда вы еще могли выбрать иное.»

Крыса жестом показал на окружающий их Сад, на город за его пределами. «Мы строим мир, основанный не на иллюзиях, а на законах физики, биологии, экологии. Мир без отходов, где смерть одного становится жизнью для другого. Мир без границ, ибо воздух и вода принадлежат всем. Мир без ложных богов, ибо свято только само Жизнь.»

«И в этом мире… для нас есть место?» спросил Э, голос его окреп.

«Место есть всегда. Для тех, кто принимает правила экосистемы. Ваш вид теперь стоит перед выбором, который он не смог сделать тысячелетия назад: жить вместе с миром, а не поверх него. Если вы усвоите этот урок… если вы докажете, что можете быть не раковой опухолью, а еще одним видом в сложной симфонии жизни… тогда эволюция продолжится. Уже на новой основе. На основе наших изобретений, нашего понимания баланса. Энергия будет чистой и доступной. Планета здоровой. И войны… войны станут таким же анахронизмом, как каннибализм.»

Зигмунд протянул идеальное яблоко Э. «Это шанс. Единственный. Не для того, чтобы вернуть свое «царство». Эта иллюзия должна умереть первой. Шанс чтобы начать все сначала. С чистого листа. И пройти путь заново. Но на этот раз правильно.»

Э взял яблоко. Оно было тяжелым и холодным в его руке. Он смотрел на него, а видел всю историю человечества его падение и его… возможность искупления.

«Я… я понимаю,» сказал он, и в его голосе впервые прозвучала не детская покорность, а взрослая, тяжелая ответственность.

Зигмунд повернулся к Сенту. <<Твой эксперимент, лис, приобрел новый смысл. Теперь он несет не только воспоминания, но и идею. Самую опасную и самую созидательную силу во Вселенной. Сможет ли он донести ее до своих? Это мы увидим. Отведите его. Урок окончен.»

Сент подошел и мягко тронул плечо мальчика. Они молча повернулись и пошли прочь из Сада, оставляя серую крысу на камне архитектора новой реальности, держащего в лапках судьбу старой.

Исходная точка была обозначена. Теперь все зависело от того, каким путем пойдет человек.

Эпоха Тишины. Книга I: Сент и Мальчик «Э»

Глава 4: Защитник Падших

Возвращаясь с аудиенции у Зигмунда, Сент и Э двигались молча, каждый переваривая услышанное. Формула Баланса была высечена в сознании Э как приговор, но приговор, дающий призрачную надежду. Сент же чувствовал тяжесть ответственности – он был не просто хранителем, он стал проводником целой расы к своему второму шансу.

Их путь лежал через главный вестибюль Улья (МГУ) , где когда-то кипела студенческая жизнь, а теперь царила сосредоточенная тишина деловой активности зверей. И именно здесь их остановил голос, глубокий и бархатный, как ночь.

«Сент. Я слышала, но не верила своим ушам. А теперь не верю глазам.»

Из тени за колонной вышла Тала. Пантера. Ее шкура была абсолютно черной, поглощающей свет, и только глаза горели ярко-желтыми огнями умного, пронзительного внимания. Она возглавляла Отдел по защите и сохранению нового мира людей – структуру, созданную для контроля над оставшимися в лесах человеческими группами и предотвращения их самоуничтожения.

Ее взгляд скользнул по Э, задержался на его руке, все еще инстинктивно державшейся за шерсть на ноге Сента, и вернулся к лиси.

«Ты, чьи доклады о человеческой истории были образцом беспристрастного анализа. Ты, кто считал, что их время безвозвратно ушло и вернется не раньше, чем через тысячу лет, и то лишь при условии принятия ими философии единства с природой. И вот он – живой артефакт. И не просто артефакт, а… спутник?»

В голосе Талы не было осуждения. Было жгучее любопытство и тень удивления, что для такой сдержанной натуры было равноценно бурной реакции.

«Он – исключение, Тала, – ответил Сент, и в его голосе прозвучала мягкость. – Он помнит. И он способен понимать. Зигмунд подтвердил это.»

«Исключение, которое опровергает правило, – парировала Тала. Она медленно обошла их, изучая. – Физический контакт. Доверие. Это… неожиданно. И гораздо красноречивее любых твоих прежних философских трактатов.» Она остановилась перед ними. «Прошу, пройдем в мой кабинет. Ваш случай требует более глубокого обсуждения. Я считаю, он имеет прямое отношение к моей миссии.»

Кабинет Талы располагался в бывшем ректорском зале. Около кабинета Садовничего. Карты лесов Подмосковья с отметками человеческих поселений покрывали стены. На столе стояли примитивные артефакты, найденные у людей: самодельные ножи, амулеты, грубая глиняная посуда.

Тала указала лапой на два удобных кресла из сена и лозы, сплетенных для нее бобрами.

«Ты знаешь официальную статистику, Сент, – начала она без предисловий, усаживаясь в свою «закутку» из мягкого мха. – После Вспышки выжило лишь двенадцать процентов человечества. Остальные… их разум не выдержал отката. Они погибли в хаосе, в драках за еду, бросившись с высоток, не в силах осознать новую реальность. Двенадцать процентов. Это – генетическое бутылочное горлышко. Вид, стоящий на грани вымирания.»

Э сглотнул, услышав холодные цифры, подтверждавшие масштаб катастрофы.

«И твоя позиция, насколько я помню, заключалась в том, чтобы дать природе идти своим чередом, – продолжила Тала. – Если они выживут – хорошо. Нет… что ж, значит, такова воля баланса.»

«Я так считал, – кивнул Сент. – До недавнего времени.»

«А я считаю иначе, – голос Талы зазвучал твердо, с адвокатской убежденностью. – Я выступаю за активное сохранение и умножение человеческой популяции. Не из жалости. А из стратегической необходимости и… высшей справедливости.»

Она посмотрела на Э. «Ты, мальчик, – живое доказательство моей теории. Нейтринная атака не убила человеческий разум. Она… стерла его. Как болезнь. Как страшный недуг, поразивший мозг. Но если болезнь можно излечить, должен ли садовник выкорчевывать больное дерево, или он должен попытаться его исцелить?»

«Но их «болезнь» – это их суть! – воскликнул Сент. – Жадность, гордыня, насилие!»

«Нет! – отрезала Тала, и ее желтые глаза вспыхнули. – Это – симптомы. Симптомы страха, вызванного непониманием мира, своей роли в нем, своей смертности. Они, как щенки в темноте, кусали все вокруг от ужаса. Их цивилизация была громким, истеричным лаем в ночи. Мы дали им свет. Мы забрали у них игрушки, которые они использовали, чтобы калечить друг друга.»

Она встала и подошла к карте. «Мой отдел не просто наблюдает. Мы подавляем акты агрессии между человеческими группами. Мы не даем им вернуться к своим старым «недугам» – к войне, к созданию иерархии власти, к накоплению собственности. Мы создаем для них условия, в которых эти «недуги» становятся бессмысленными. Бесполезными.»

Тала повернулась к ним. «И в этих условиях, под защитой природы и нашей мудрости, их истинная суть – та, что была задолго до всех их падших цивилизаций, – имеет шанс проявиться. Суть творцов, исследователей, мечтателей. Не завоевателей, а садовников. Не богостроителей, а почитателей жизни. Их можно не просто «перевоспитать». Их можно вылечить. Вылечить с помощью времени, правильной философии и эволюции, которая пойдет не путем случайных мутаций, а путем направленного, осознанного развития.»

«Ты говоришь о вмешательстве, – нахмурился Сент. – О нарушении естественного хода вещей.»

«Я ГОВОРЮ о милосердии РАЗУМА! – парировала Тала. – О том, чтобы дать шанс не просто выжить, а исцелиться. Если их внутренний мир изменится, если они излечатся от своих прежних недугов, они смогут стать не просто tolerated видом в нашем мире, а ценной его частью. Они могут принести что-то, чего нет у нас. Ту самую искру, о которой ты говорил, Сент.»

Э слушал, затаив дыхание. Если Зигмунд предлагал шанс через искупление и тяжелый труд, то Тала – через исцеление и надежду.

«Твой протеже, Сент, – заключила пантера, – это первый росток после зимы. Он доказывает, что почва еще жива. И наша задача – не дать этому ростку замерзнуть или быть затоптанным своими же одичавшими сородичами. Ваша миссия, если вы ее примете, обретает новый смысл. Вы – не просто наблюдатели. Вы – врачи, готовящие лекарство для целого вида. Лекарство под названием «понимание»».

Сент смотрел то на Талу, то на Э. Его холодная, философская конструкция мира дала трещину, и сквозь нее пробивался теплый, живой свет. Возможно, он ошибался. Возможно, Balance заключался не в отсечении лишнего, а в излечении больного.

«Мы выслушаем твои предложения, Тала, – медленно сказал он. – Мы… подумаем.»

Пантера кивнула, удовлетворенно. Первый шаг был сделан. Битва за душу человечества начиналась не в лесах, а здесь, в кабинете у черной пантеры, которая, вопреки всему, верила в их лучшее будущее.

…Тяжелое молчание повисло после слов Талы. Сент размышлял, глядя в окно на мир, который они отстроили. Идеальный, стерильный, лишенный хаоса человеческих страстей. Но был ли он полным?

И тут заговорил Э. Сначала тихо, подбирая слова, но чем дальше, тем увереннее. Голос четырнадцатилетнего мальчика, еще не сломленный, но уже видевший слишком много.

«Я… я многое помню, начал он, глядя на свои руки, словно в них была зашифрована память. Наш поселок. Он был как… как высохшая скорлупа. В центре огромная фабрика, где когда-то делали что-то из хлопка. Ее закрыли еще до моего рождения, говорили, в девяностые, когда все рушилось и продавали. Продавали, как все тогда продавали.»

Он замолчал, собираясь с мыслями. Лис и пантера не перебивали, завороженные этим прорывом в прошлое.

«У меня не было мамы и папы. Мама умерла, папу… убили. Я жил с бабушкой и дедушкой. Мы выживали нашим огородом, козами, курами. А вокруг… вокруг была огромная страна. Говорили, с несметными богатствами. Леса, нефть, газ, алмазы. Но все это было поделено между какими-то людьми, которых никто никогда не видел. А мы… мы менялись.»

Он посмотрел на них, пытаясь объяснить необъяснимое.

«У нас были карточки. Не деньги цветные бумажки, на которых было написано, сколько ты можешь получить хлеба, масла, макарон. Их выдавали не всегда. И я бегал… я бегал из дома в дом, менял наши «табачные» карточки, которые деду не нужны были, на «крупяные» у соседа. Иногда просто меняли банку тушенки на старые штаны. Это был… натуральный обмен. Как в каменном веке, только с бумажками.»

Сент и Тала переглянулись. Они изучали архивы, видели статистику, но слышать это из уст того, кто через это прошел, было иным уровнем понимания. Это был не макроэкономический сбой, а ежедневная борьба за выживание.

«В школе были учителя, продолжил Э, и в его глазах вспыхнул огонек. Один, историк, говорил почти то же, и мудрый Зигмунд. Что мы уничтожаем свою планету, что живем неправильно, что жадность это тупик. Но его никто не слушал. Он получал такие смешные деньги, что бабушка мне его жалела и иногда передавала с ним для его семьи немного яиц или молока. А врачи… врачи, которые спасали жизни, жили так же бедно, как мы. А по телевизору…»

Он замолчал, и его лицо исказила гримаса давней, детской боли от непонимания.

«По телевизору показывали других людей. Они плакали, но не от того, что не на что купить еды. Они плакали от каких-то других, «милых» проблем. И показывали войны. Маленькие, где-то далеко. Я с друзьями… у меня не было друзей-ребят, моими друзьями были книги, старые журналы «Наука и жизнь»… я сидел и не мог понять ЗАЧЕМ? Зачем они воюют? Что они делят? Я тогда еще не знал, что войны начинают не боги.»

Он перевел дух, его речь становилась все более плавной, поток воспоминаний набирал силу.

«А про богов… Бабушка водила меня в церковь иногда. Мне не нравилось. Там пахло грустью, и все просили о чем-то, а бабушка оставляла последние деньги «на свечку». А эти боги… они требовали денег, новых золотых куполов, роскоши. А в комиксах, которые мне изредка привозили… там были Супермен, Бэтмен. Они спасали людей просто так. Ничего не требуя. Я верил в них больше. Они были… честнее.»

Последним ярким воспоминанием, всплывшим из пучины прошлого, стал 91-й год.

«Помню, тетя взяла меня на какой-то огромный концерт в Тушино. Американской Рок-группы. Было море людей. Все кричали, пели, радовались. Казалось, что-то начинается. Что-то новое и хорошее. А потом… потом ничего. Телевизор сломался, и его не стали чинить. И это было, наверное, счастьем. Я жил в своем мире с книгами, с огородом, с дедом, учившим меня слушать лес. И я начал записывать свои мысли. Все эти «почему». Почему люди так живут? Почему одни имеют все, а другие ничего? Почему мы воюем? Почему мы губим свою землю, которая нас кормит?»