Наследие: Игры в Бога

Эфир отозвался.

Лампочка в коридоре взорвалась. Гравитационный пресс, державший Глеба, на секунду мигнул и исчез.

Безликого отшвырнуло от Глеба невидимой волной, впечатав в стену.

Аня стояла посреди коридора, и вокруг её головы вился серый нимб из пепла. Она была прекрасна и страшна.

– Уходите, – прошептала она, и из её глаз потекли кровавые слёзы. – Уходите из моего дома.

Но она не умела этим управлять.

Всплеск силы истощил её мгновенно. Её колени подогнулись, и она начала падать.

Раненый Безликий, который оказался быстрее, чем казалось, поймал её до того, как она коснулась пола.

– Стабилизатор! – рявкнул он напарнику.

Второй агент, оправившись от удара, подскочил к Ане и прижал к её шее пневмо-шприц. Щелчок.

Аня обмякла куклой. Свет вокруг неё погас. Пепел снова стал просто грязью.

Глеб, шатаясь, поднялся на ноги. Правая рука висела плетью, пальцы были сломаны. Он перехватил ключ левой.

– Отдай её, – прорычал он, делая шаг вперёд.

Безликий с целой маской повернулся к нему. Достал из кобуры короткий ствол парализатора.

– Лимит толерантности исчерпан.

Вспышка была синей и ослепительной.

Боль прошила каждую клетку тела Глеба, выжигая нервы, превращая кровь в кислоту. Он даже не почувствовал, как упал. Мир сузился до маленькой точки, в которой удалялись шаги.

Сквозь звон в ушах и серую пелену он видел, как они выносят её. Аня висела на плече у Безликого безвольным мешком. Её рука с тонким обручальным кольцом качалась в такт шагам.

– Аня… – попытался позвать Глеб, но губы не слушались.

Дверь захлопнулась. Щелкнул замок – они заперли его снаружи, как собаку.

Он остался один в темноте, на полу, среди осколков зеркала, грязного снега и запаха сгоревшей мечты.

5

Глеб не знал, сколько пролежал так. Час? Два?

Паралич отпускал медленно, иголками впиваясь в мышцы. Правая рука распухла и пульсировала тупой, горячей болью.

Он перекатился на спину и уставился в потолок. Там, в трещине штукатурки, всё ещё висела серая паутина – след от Пепла.

В квартире было тихо. Страшно тихо.

Не булькал чайник. Не капала вода – труба, видимо, окончательно засорилась.

Не было дыхания Ани.

Он медленно, с хрипом, сел. Огляделся.

На столе всё ещё стояла тарелка с лепёшками. Рядом лежала распечатка с морем. Теперь на ней был кровавый отпечаток его пальца.

Он взял листок здоровой рукой. Смял его в кулак.

Слёз не было. Слёзы остались в той жизни, где он был инженером Глебом, мечтавшим об отпуске.

Того Глеба больше не существовало. Его убили синим лучом парализатора.

Вместо него в темноте кухни сидело существо, у которого внутри была только чёрная, ледяная пустота. И в этой пустоте горела одна-единственная мысль.

Они не убили его. Это была их ошибка.

Они думали, что сломали его, оставив жить с этой болью.

Они не знали, что в Корневых уровнях боль – это топливо.

Глеб встал. Шатаясь, подошел к раковине. Сунул голову под струю ледяной ржавой воды.

Смыл кровь.

Потом подошёл к тайнику под половицей, где хранил отцовский наградной пистолет – старый, пороховой, бесполезный против брони, но весомый. Достал его.

И достал старый, потёртый адрес на клочке бумаги. Адрес места, куда приличные люди не ходят.

«Лавка древностей. Спросить Савелия».

Глеб посмотрел на дверь, за которой исчезла его жизнь.

– Я иду, Ань, – сказал он в пустоту. – Я сожгу этот город, но найду тебя.

ГЛАВА 3. «ЛАВКА ДРЕВНОСТЕЙ»

1

Глеб вышел из дома так, будто уходил не по лестнице – а из собственной кожи.

Подъезд пах мокрой ржавчиной и холодной капустой – тот самый запах, который они с Аней когда-то, в первую зиму их жизни здесь, называли «парфюмом бедности». Глеб вспомнил, как она смеялась тогда, пытаясь заклеить щели в окнах старым скотчем. «Зато мы не чувствуем, как пахнет отчаяние, Глеб. Капуста перебивает всё».

На площадке третьего этажа кто-то ругался вполголоса, но стих, увидев Глеба. Люди Корневых умели читать по лицам: бледность, сжатая к телу рука, пустой взгляд – это знаки того, что человек перешел черту, за которой диалог невозможен.

На улице было темнее обычного. Пепел Данных уже не сыпал хлопьями, но висел в воздухе серой мукой. Он садился на ресницы, и каждый вдох отдавал горечью.

Глеб прижал правую руку к груди. Боль была тупая, тяжёлая, как кирпич. Но страшнее боли была память, которая лезла в голову не спросясь.

Не хлеб и не море.

Он вспомнил, как три года назад Аня выхаживала его после ожога сетчатки. Он тогда лежал в темноте неделю, боясь, что ослепнет навсегда. Она сидела рядом, меняла повязки и читала ему вслух инструкции от микроволновки, потому что книг не было, а тишину он не выносил. Он помнил её шершавые пальцы на своём лице. Помнил, как она пела какую-то глупую песню про электрика, чтобы он улыбнулся сквозь боль.

Помнил их «свадьбу» – когда они просто расписались на стене заброшенной бойлерной углем: «Мы – семья».

В левом кармане пальто лежал старый пистолет. Не оружие, а талисман.

Он пошёл вниз, к узлам старых артерий Свода, туда, где кабели лежат на земле, как корни гигантских деревьев.

2

«Лавка древностей» нашлась в тупике Узла «Коса». Дверь без номера, с маленьким медным колокольчиком.

Колокольчик звякнул тонко и стыдливо.

Внутри пахло пылью книг, сухими травами и воском. Глебу на секунду стало физически больно от этого уюта. Этот запах напомнил ему не сегодняшний вечер, а то редкое чувство покоя, которое было у них с Аней по воскресеньям, когда они отключали терминалы связи и просто лежали под одеялом, слушая, как гудит город.

За прилавком, под зелёным абажуром, сидел старик. Сухой, жилистый, похожий на корневище. Савелий.

– Здравствуй, Глеб Истомин, – сказал он спокойно, не отрываясь от какой-то книги. – Дверь закрой. Сквозит.

– Откуда вы…

– Я знаю шаги тех, кто потерял всё, – перебил старик. – Они звучат одинаково. Тяжело. Садись. Руку покажи.

Глеб сел. Отказываться не было сил. Он положил правую руку на прилавок.

Савелий достал инструменты. Действовал быстро, как механик.

– Два пальца треснули. Сухожилия целы. Терпи.

Он дернул.

Боль прошила руку молнией. Глеб зашипел, стиснув зубы до скрипа, и перед глазами вспыхнула картинка: Аня, пять лет назад. Очередь за водой. Драка. Кто-то толкнул её, она упала, разбила колено. Глеб тогда полез в драку с парнем вдвое больше себя. Его избили, но он принёс ей воду. И она, хромая, обрабатывала его ссадины, дуя на раны, и шептала: «Дурак ты, Истомин. Мой храбрый дурак».

– Вот и всё, – голос Савелия вернул его в реальность. Рука была перевязана, боль стала глухой. – Теперь говори.

3

– Моя жена, – начал Глеб, и голос его дрогнул. – Они забрали её. В Цитадель.

Савелий снял очки, протер их краем старого свитера.

– Резонатор?

– Да. Она не знала.

– Никто не знает, пока Эфир не позовет, – Савелий покачал головой. – Это редкая беда, Глеб. И очень дорогая для тех, кто понимает.

– Чернава? – Глеб выплюнул это имя как проклятие.

Савелий посмотрел на него внимательно, и в глазах старика промелькнуло что-то похожее на страх – глубокий, застарелый.

– Он самый. Владлен Чернава.

– Зачем они ему? – спросил Глеб. – Что он делает с ними? Использует как батарейки? Как оружие?

Савелий помолчал, глядя на мерцающую лампу.

– Если бы мы знали, Глеб… Если бы хоть кто-то знал наверняка. – Он понизил голос. – Слухов много. Одни говорят, он строит новый контур Эфира, чтобы управлять погодой. Другие – что он ищет способ оцифровать душу без потери личности. Но есть и те, кто говорит страшнее…

Старик наклонился через прилавок.

– Говорят, резонаторы для него – не топливо. Они – микрофоны. Он пытается услышать что-то с той стороны. Что-то, что живет в пустоте между данными. И каждый раз, когда он забирает нового резонатора, Пепел становится гуще, а тени в городе – длиннее. Мы не знаем его цели, Глеб. Мы знаем только, что никто из тех, кого он забрал, не вернулся прежним. Или не вернулся вовсе.

Глеб почувствовал, как холод заливает желудок. Неизвестность была страшнее пыток.

– Я найду её, – сказал он. – Даже если он пытается разговаривать с Богом, я вырву ему глотку, но не отдам Аню.

Савелий вздохнул. Достал из-под прилавка стеклянную баночку с мерцающим серым порошком.

– «Семя пепла», – сказал он. – Это компас. Оно тянется к подобному. Если Аня в Цитадели и она "звучит" – порошок покажет направление. Но прямых дорог нет. Тебе придётся пройти через Чрево.

– Через что?

– Через нижние уровни. Там, где живут те, кого город уже пережевал и выплюнул. Контрабандисты, беглые кодеры, сектанты. Тебе нужны будут союзники, Глеб. Один ты до ворот Цитадели дойдёшь только по частям.

– Что вы хотите взамен? – спросил Глеб. – У меня нет денег. Квартиру… наверное, уже опечатали.

Савелий достал потрёпанную тетрадь.

– В Своде платят двумя вещами: страхом и долгом. Страха в тебе уже нет – я вижу, ты выгорел. Значит, будет долг.

Он открыл чистую страницу.

– Я помогу тебе спуститься. Я дам тебе имя человека, который может провести тебя через периметр. Но однажды я приду к тебе. И попрошу вернуть долг. Это может быть мелочь. А может быть жизнь. Ты согласен?

Глеб посмотрел на свои забинтованные пальцы. Вспомнил Анину руку с тонким кольцом, безвольно висящую на плече Безликого.

– Пишите, – сказал он. – Глеб Истомин. Должен всё.

Савелий кивнул. Убрал тетрадь.

– Хорошо.

Он сдвинул прилавок. Под ним открылся люк, из которого тянуло сырой землёй и опасностью.

– Вниз, Глеб. Ищи человека по кличке «Хронос». Скажешь, что от Савелия. И запомни: в Чреве свои законы. Там не убивают за деньги. Там убивают за косой взгляд.

Глеб встал. Поправил кепку здоровой рукой.

– Спасибо.

– Не благодари, – тихо сказал старик ему в спину. – Возможно, я только что отправил тебя в ад.