Запах

Rus Lin

Запах

Глава

«Запах»

Он словно просачивался сквозь тело и сознание, вплетаясь не только в дыхание, но и в саму мысль. Я ощущал его впервые – и в то же время с пугающей ясностью понимал: он мне знаком. Этот запах утягивал в состояние, где рождаются непреодолимые чувства – хрупкие, недосягаемые, такие, что уже никогда не повторятся. Ты будто почти вспоминаешь, но в последний миг память ускользает, оставляя лишь тень пережитого.

И время… Время теряло очертания. Оно переставало поддаваться измерению, растворяясь в бесконечном внутреннем вопросе: когда? Когда это было – если было вообще? Мысль о невозможности вспомнить давила, лишала покоя. Ты начинаешь сомневаться: действительно ли это происходило, принадлежит ли это воспоминание тебе, или же разум исказил прошлое, пытаясь защитить от чего-то слишком болезненного. А может, это и вовсе не твоё – случайный осколок чужой памяти, застрявший в сознании. Этот запах рождал сомнение. Тихое, липкое, разрастающееся изнутри. – Эрни, – произнёс Энди, сдержанно усмехнувшись, – ты когда-нибудь слышал об идеальной картине мира?

Он заранее знал ответ. Такой же, как и у всех остальных.

– Для меня не существует идеального мира, – ровно, без интонации ответил Эрни. – Это лишь совокупность субъективных взглядов. Невозможно, чтобы всем нравилось одно и то же. Мы разные, и наше восприятие жизни неизбежно расходится. – Ничего нового, – с лёгкой усталостью сказал Энди. – Вы все говорите одно и то же. Но меня не покидает вопрос: а что, если наш мир и правда идеален? Здесь нет преступлений. Каждый занимается тем, чем хочет. Куда ни посмотри – нигде нет недовольства, боли, противоречий. В его голосе прозвучала скрытая тоска.

– Я не могу объяснить, но раньше будто было иначе. Что-то… не так. И я не могу это доказать.

Эрни смотрел на брата с непониманием, но расспрашивать не стал.

– Ты ведь ничего не ответишь, верно? – продолжил Энди. – Хотя это ожидаемо.

Реакции у всех одинаковые.

В его словах чувствовалось разочарование – не столько в брате, сколько в самой попытке что-то осознать. Сколько бы усилий он ни прилагал, результат оставался неизменным. И это осознание было особенно больно: приходилось принимать реальность, которая ощущалась чужой, навязанной.

Закончив разговор, Энди сделал шаг к Эрни. Потом ещё один. С каждым движением он всё отчётливее улавливал запах – странный, противоречивый. Одновременно знакомый и совершенно чужой. Он был настолько непонятным, что тело реагировало раньше разума: кожа покрывалась мурашками, дыхание становилось глубже. В этом запахе было что-то притягательное, почти приятное, и в то же время – вызывающее внутреннее отторжение. Он словно наполнял силой, пробуждал желание. Неясное, неоформленное, но настойчивое. Желание, от непонимания которого рождался голод. Подойдя совсем близко, Энди замер. Он не хотел задавать вопрос – но не смог удержаться.

– Эй… мне показалось, или у тебя нет одного зуба?

Эрни удивлённо рассмеялся, но Энди не отводил взгляда и повторил вопрос. Тогда Эрни, всё ещё с ухмылкой, подошёл к зеркалу – скорее из любопытства, чем из тревоги.

И, заметив отсутствие двадцать пятого зуба, он искренне удивился:

– О… и правда. Его действительно нет.

– Почему… почему ты удивляешься? – с нарастающей тревогой спросил Энди.

Эрни посмотрел на него, не понимая причины беспокойства.

– А что здесь такого? Нет – значит нет. Я даже не заметил.

Эти слова вывели Энди из себя. В голосе зазвучал страх:

– Как можно не заметить отсутствие постоянного зуба? Тебе шестнадцать лет. Там крупный корень – он не может просто исчезнуть. Ты бы почувствовал. Ты бы знал.

Эрни посмотрел на брата спокойно, почти равнодушно.

– Здесь нет ничего, что заслуживало бы такого волнения. Никто бы не обратил на это внимания. Его там и не должно быть.

Не договорив, он развернулся и направился вниз, на первый этаж.

– В каком смысле “ничего такого”? Что за чушь ты мне говоришь?! – крикнул ему вслед Энди.

Ответа не последовало.

Энди не переставало удивлять, с каким равнодушием брат относился к самому себе. Мысль о том, что можно не заметить исчезновение зуба, не укладывалась в сознании и вызывала внутренний холод. Однако он заставил себя успокоиться и направился на кухню, расположенную на первом этаже.

Он не успел спуститься полностью, как с лестничной площадки донёсся резкий глухой звук – будто тело с силой ударилось о пол. Энди сорвался с места и бросился на шум. Перед ним стояла Лили – его младшая, пятилетняя сестра. Она только что упала с высокого барного стула.

Но то, что он увидел, испугало его больше самого падения. Лили не плакала. Не вскрикнула. Не замерла от боли. Она просто медленно поднялась, будто ничего не произошло, её движения были ровными и неестественно спокойными.

Энди сразу заметил глубокую ссадину на её колене. Кровь уже проступала тёмными каплями. Он осторожно взял сестру за руку и обеспокоенно сказал:

– Лили, куда ты собралась? Нужно обработать рану.

В следующую секунду девочка резко вырвала руку. В её взгляде не было ни страха, ни боли – лишь холодное раздражение, несоразмерное её возрасту.

– Энди, какую ещё рану? – с недовольством произнесла она. – Никто этому не придаёт значения. Ты что, один такой странный?

Энди остолбенел.

– Вы что, с Эрни сговорились? – растерянно произнёс он. – Я не понимаю, почему вы так легко обесцениваете вред своему телу.

Лили не ответила. Она просто развернулась и побежала дальше играть, оставляя за собой тянущиеся капли крови, которые падали на пол с пугающей равномерностью. Казалось, она даже не замечала их.

Энди остался стоять на месте, чувствуя, как внутри нарастает тревога. Он решил, что не станет её слушать и поступит так, как считает правильным. Но в тот момент, когда он сделал шаг вперёд, чья-то рука крепко сомкнулась на его запястье.

Это была мама.

Энди сразу понял – что-то не так. Она выглядела привычно, но в её облике появилось нечто пугающее, едва уловимое. В её лице отсутствовало тепло, движения были слишком точными, будто выверенными заранее.

Он повернулся к ней и встретился с её взглядом. Мама смотрела на него долго, пристально, словно изучала незнакомый предмет. В её глазах не читалось ни заботы, ни тревоги – лишь холодное непонимание и странное безразличие.

Прошла минута, показавшаяся Энди бесконечной.

– Мам… – наконец осторожно произнёс он. – Что-то не так?

Ответа не последовало.

Тогда он заговорил снова, уже тише:

– Я хотел обработать рану Лили. Она не понимает, что это может быть опасно.

Просто раньше… – он запнулся. – Мне кажется, раньше было по-другому.

Он замолчал, потому что не смог вспомнить, как именно было раньше. Это осознание ударило сильнее любого ответа. Энди почувствовал растерянность, будто почва под ногами стала зыбкой.

Мама наконец заговорила. Её голос был ровным, лишённым интонаций:

– Пойди прогуляйся. А вечером приходи. Будет ужин. Как всегда. Очень сытный. Энди хотел возразить. Слова «как всегда» резанули слух. Он почти был уверен, что это не так – но не смог вспомнить ни одного примера, который бы это подтвердил.

Мысли путались, словно кто-то осторожно стирал их, не оставляя следов.

Он ничего не сказал.

Спорить было бесполезно. Всё происходящее погружало его в странное состояние, похожее на морок, где исчезало чувство уверенности в себе и собственной памяти. Он молча взял сумку и вышел из дома.

На улице Энди шёл без определённого направления. Куда бы он ни сворачивал, его сопровождал запах. Тот самый. Но теперь к нему примешивался ещё один – иной, более плотный, тягучий. Они были разными, но вызывали одно и то же ощущение.

Голод.

Не телесный, а глубинный, первобытный. Желание чего-то неопределённого, но жизненно необходимого. Эти запахи раскрывались для него особенно – будто мир показывал лишь лучшую, тщательно отобранную сторону, скрывая всё остальное.

После почти двух часов бесцельной пешей прогулки Энди всё отчётливее начинало пугать ощущение искусственного благополучия. Вокруг не происходило ничего тревожного: улицы были чистыми, лица прохожих – спокойными, движения – размеренными. Однако внутри него нарастал страх. Не резкий, не панический, а вязкий и тягучий, словно он находился рядом с чем-то неправильным, но не мог распознать источник этой угрозы.

Этот страх не имел формы. Он не поддавался объяснению, и именно это делало его особенно мучительным.

На одной из улиц его внимание привлекла фигура, которую невозможно было не заметить. Навстречу ему медленно двигалась очень старая женщина – настолько древняя, что казалось, она принадлежала другому времени. На вид ей было не меньше девяноста пяти лет. Её рост едва достигал метра сорока, а тело было искривлено настолько, что она не могла держаться прямо: позвоночник словно сломался под тяжестью прожитых лет и окончательно утратил целостность.

Она передвигалась мелкими, волочащимися шагами, опираясь на сухую, рассохшуюся палку, покрытую тёмными пятнами. Каждый её шаг давался с явным усилием, однако на лице при этом не отражалось ни боли, ни усталости.

Её лицо производило почти физическое отвращение. Морщинистая кожа была покрыта воспалёнными красными язвами, и каждая морщина напоминала глубокий, незаживающий разлом. В складках кожи скапливалась густая тёмная масса, больше похожая на чёрный гной, медленно сочащийся наружу. Казалось, сама плоть находилась в процессе разложения, но по неизвестной причине продолжала существовать.

Ногти женщины были длинными, искривлёнными и жёлто-серыми. Под ними виднелось что-то тёмное и липкое, напоминающее засохшие куски чужой кожи, пропитанной кровью.

Она видела только правым глазом. Левого глаза у неё не было вовсе – не шрама, не следа травмы. На его месте зияла пустая глазница, влажная и тёмная.

Внутри неё копошились мелкие красные черви, медленно переползая друг через друга. Они выползали за пределы глазницы, расползаясь по щеке и исчезая в складках кожи, словно это было для них естественной средой обитания.

Одежда женщины была изношенной до предела. Ткань истончилась, местами расползалась, а грязь и въевшаяся пыль покрывали каждый её клочок. Было невозможно определить изначальный цвет одежды – он исчез, словно стёрся вместе с её прошлой жизнью.

На её теле висело множество старых колец и потемневших цепочек. Они были разными по форме и размеру, явно принадлежали разным эпохам и людям. Некоторые держались буквально на последней нитке, скрипя и тихо звеня при каждом её шаге. Казалось, эти украшения были не просто аксессуарами, а частью её самой, словно она собирала их десятилетиями – или отнимала.

На ногах у неё не было обуви. Она шла босиком по холодному асфальту. Её ступни были изуродованы: покрыты глубокими трещинами, порезами и незаживающими ранами. Цвет кожи давно исчез – ноги были почти чёрными, с неестественным, влажным блеском. Из некоторых ран проступала свежая кровь, ярко-красными полосами выделяясь на тёмной плоти.