Горемыка

Ирина Ежова

Горемыка

– Пяточата, ты вставать думаешь?

Утро для Пусяты началось с привычных воплей матери, распекавшей отца, чуть свет, за лень и безалаберность. Словно громовой раскат орала она, что есть сил, каждодневно одно и тоже. Как буд-то слов других не знала.

– Пяточата, скотина, по-твоему, есть не хочет?! – не унималась мать, повышая голос.

– Пяточата, я тебя сейчас холодной водой оболью… – шепотом из-под одеяла пронудел Пусята следующую фразу, которая не замедлила себя ждать уже в исполнении разошедшейся спозаранку родительницы.

– Пяточата, я тебя сейчас холодной водой оболью! – прогремело совсем близко, однако отец и не думал пошевелиться. Дрых, даже ухом не повел. Привык, зараза, многолетним опытом упоролся и лежит себе колодой малоподвижной.

Топая, как медведь, мать отправилась в сторону печки, послышался звук булькнувшего в ушате черпака, а через минуту раздался отцовский вопль. Окатила. Опять.

Отец, глухо ругаясь и отфыркиваясь, встал, натянул штаны, сунул ноги в растоптанные обувки и поплелся на двор. Пусята тоже решил не залеживаться, а то и его окатят. С матери станется. Уж лучше самому, услужливо, глядишь, и отойдет, потеплеет к сыну, наконец.

Пусята, как это было принято называть, являлся блудным сыном. Не то, чтобы он где-то там постоянно блудил, однако же приключилась в его жизни не так давно незадача, а точнее малоудачный и скоро издохший любовный порыв.

Сманила Пусяту с пути истинного на путь голи перекатной соседская девка – Крыська. Знались они с Пусятой с самого малолетства, а и как не знаться, в одной деревне жили, через дом друг от друга. Крыська, правда сказать, помладше Пусяты была на два года. В детстве девка бестолковая да суетная, за что попадало ей от родителей суровых и братьев старших. Девке-то оно полагается быть смирной, спокойной, работящей и всяческим в быту надобным премудростям обученной. Однако же, премудрости бытовые Крыське давались сложно. В противовес премудростям ей давались все больше песни, пляски да разная дурь в голову лезла. Вот, дескать, не плохо бы было из деревни вырваться, да в город попасть, а потом из города, да в другой город. Односельчане только диву давались, что где ж коза такого набралась. А уж после того, как Крыська с отцом и старшим братом на ярмарку съездила, так и совсем последний разум из головы вышел, одна мутная придурь осталась.

Подросла Крыська, заневестилась, расцвела. Из замухрышки прям девка на заглядение, хоть и тощевата. Вот бы еще вместо песен да поплясулек работать любила потому, как склонность крыськина к лени и бестолковому веселью способствовала тому, что обходили сваты ее двор стороной, да на цыпочках. Пусята же когда на Крыську засмотрелся так и вовсе сначала от родителей дрыном по хребту огреб, а потом еще от старших братьев вдогонку. Сестра тоже приложилась, не утерпела. Для порядку. Дескать, неча на пигалицу эту смотреть, в хозяйстве работать надо, а не косу теребить, да глазки строить.

Дрын Пусята стерпел, а вот на Крыську засматриваться не перестал. Правда, тайком. Второй раз тумаков не хотелось принимать, чай не совсем дурак. Крыська же, на безрыбье, тоже Пусятой заинтересовалась.

Бегали, в итоге, все лето Крыська с Пусятой на дальний сенокос ради томных встреч. Валялись на сеновале, среди берез порхали играючи, бывало и ночами встречались, когда родичи, крепко умаявшись, дрыхли так, что хоть с пушки пали все одно ухом не поведут.

Так и год минул, потом другой, третий. Братья Пусятины оба переженились, своими дворами зажили. Сестра замуж вышла. На Крыську так никто и не засматривался, а вот касательно Пусяты у родни планы появились. Младшему сыну принято было с родителями остаться, своего двора по женитьбе не заводить. И присмотрели ему отец с матерью невесту. Как водится работящую, крепкую, фигуристую.

Пусята как увидел супружницу свою будущую, так и обомлел. Девка была – нечета Крыське. Крыська-то гибкая, чернобровая. Невестушку же руками так просто не обхватишь. Высоченная, краснощекая, белобрысая, коса толстенная, сарафан на титьках трещит. Такая за амбаром прижмет и говори потом, что не сам в стенку впечатался. И то если отколупнуться удастся. Улыбалась жениху скромно, но бровью вела уж так многозначительно, что Пусята сразу понял – спуску не даст.

От такой беды рыдал Пусята в три ручья. Вот уж не свезло, а ведь каких только мер не принял, чтобы обошлось. И пятак счастливый под пятку совал, и на падающую звезду желание загадывал, и ворона лесного салом накормил. Примета была такая, что ежели ворон жрать подачку станет, так удача всенепременно мордой к подающему повернется. Ворон жрал, и еще как, Пусяту обнадежив. Все вот только без толку, к сплошному расстройству.

Крыська же, получив тягостные вести, удумала родичам наперекор пойти, ведь так и до нее очередь дойдет, сплавят абы за кого только бы с рук. Уж лучше с Пусятой это дело обстряпать, чем невесть чего ждать.

Следующей после сватовства ночью, по летней духоте бежали, прихватив семейные накопления. Точнее, накопления Пусята прихватил у своих родителей, перед тем упорно повинившись на умытого постным маслом с самогоном божка в красном углу и, согласно примете, выходил из дверей дома не мордой, а задницей. Дескать так кара не настигнет. Знал где кровно нажитое попрятано, мать с отцом на его же свадьбу и новую кобылу копили. Крыська у своих ничего не нашла, видать хорошо сокрыли, подозрениями истекая касательно дочерней дурости. И были Пусята с Крыськой таковы. В город сбежали, где по крыськиному плану должны были обновками отовариться, дабы на городских походить, а не на голь деревенскую. Потом предполагалось к купеческому обозу примкнуть, дальше двигаться, лучше сразу за море, где, по сведениям Крыськи, булки прямо на деревьях росли и зимы никогда не было. И жить себе безо всяких пахот и трудов, на площадях городских петь да танцевать, деньгу заколачивая и тем себя обеспечивая.

Размечтался Пусята про булки на деревьях. Ежели такая благодать, так чего действительно не жить? Ни пахоты тебе, ни в спине ломоты. На гуслях играть научится, да и считай дело в шапке. Главное, чтобы всегда жилище выбирать с воротами на восток, где солнышко встает. Это к удаче. Потому и по городским доходным домам они с Крыськой долго ходили, нужную дверь искали. Нашли.

Удача с поисками жилья в первый же день и радостные картины растущих на деревьях булок, сыпанных маком, послужили самым дельным сонным зельем. Теплая Крыська под боком тоже свою положительную роль сыграла, конечно.

Идиллия, как и можно было ожидать, если бы у Пусяты было хоть сколько-то мозгов, продлилась не долго. Не прошло и двух месяцев, за которые молодые так и не двинулись в вожделенные заморские берега, как родительские накопления подошли к концу, а Крыська, распробовав шальной городской жизни и ежедневно глазея на богатых господ, одним холодным утром вильнула юбкой, да и была такова. Это потом уже Пусята узнал от сочувствующего булочника, что пригрелась пигалица у знатного господина за высокими воротами да в белокаменных хоромах. Бегала она туда, по всему видать, уже давно и плотно, раз приняли. Господин-то далеко не молод был, вдов, бездетен, а Крыська своими статями весьма в его вкусы вписывалась, в нужный момент на глаза попадясь.

Видел потом Пусята Крыську через забор, пока слуги собаками не отогнали. Ходила по саду вся в шелках да богатых туфлях, спесью сочилась. Вроде как даже женился на ней господин, не поглядел, что дура деревенская. Во всяком случае, Крыська перед взором пусятиным последний раз в карете блеснула мордой своей розовощекой, на выход из города выкатываясь. Видать сбылась пигалицина мечта, по землям дальним покататься отчалила.

От обиды такой запил Пусята, последнее спустив. Очнулся в канаве, по заморозкам, в драном зипуне. Из каморки выкинули, жрать неча. Пришлось потратить последний, счастливый пятак, который под пяткой носил, на дорогу. Так и вернулся в родительский дом, ободранный да изголодавшийся. Повинился. Огреб, как водится.

Невеста, Пусяте родителями сватанная, к тому времени уже за другого пошла. Да и кто теперь на него соблазнится? Позарятся, конечно, да только сколько времени пройдет. А пока что, каждый спозаранок начинался с обливания отца холодной водой, небрежно кинутой ему – Пусяте – на стол миски пустой каши, работ и забот по хозяйству. Отец еще грозился, что по весне его – дурня вместо кобылы запрягать будет. Оно бы и справедливо, тут ведь и не поспоришь. Дурень – как есть.

Минула зима. К оттепели мать, наконец, подобрела. Может браниться надоело, тем более одними и теми же словами, а может к пахоте решила норов поумять. Оно ведь пахать-то надо, как ни крути. Причем, двумя мужиками сподручей, чем одним. Тут тоже, как ни крути. А ежели его, Пусяту, беспрестанно пилить, то ведь может прыть снизить, а то и вообще сбежит опять по теплу, поминай, как звали. Старость же не за горами, да и всхоленный мужик усердней работает. Так к утренней каше Пусяты, как в старые добрые, стали добавлять мяса кусок. Отстрадал, дескать, часть греха, старайся дальше, морду в пол держать не забывай. И Пусята старался, позабыв про подлую Крыську и дурные ее сказочки, про растущие на деревьях булки в каких-то там землях диковинных, где зимы не бывает. Дура – девка, правду про нее люди говорили. Это надо было сообразить, что люди без зимы живут! Это ж не реки снегом не напитать, ни землю не напоить, с чего урожай родится, да еще и с булками на деревьях. Дураком и он был, что в подобное верил. Повелся на морду смазливую. И пятак счастливый беду не отвел. Теперь вот новый-то еще поди-найди, чтобы всем приметам соответствовал.

Лето напролет, а потом и зиму Пусята работал справно. Да и урожай не подвел. Ни мать, ни отец его обильно не пилили. Если только голос лишний раз подаст, так напомнят про былые заслуги. А так и ложкой в лоб более не прилетало, дескать рослый уже совсем, пора бы и проявиться. Невесту вот можно новую присмотреть. Пусята и не против был. Надоело матери во дворе по бабской работе помогать, пусть молодуха крутится, а ему и отдохнуть не грех когда возможность есть. Отец же вон отдыхает. То-то и оно.

Невесту родители присмотрели в соседней деревне. С их взгляда, девка оказалась хороша, хоть и чуток перезрела. Миловидностью не отличалась, но крепкая была, работящая и приданое за ней не плохое давали деньгами, не считая домового барахла. Порешили, что осенью, сразу опосля сбора урожая, свадьбу сыграют. Все чин-чином, как у достойных людей принято.

И все, вроде, складывалось у Пусяты ладно, ничего в его жизнь не лезло с тем, чтобы порушить благоденствие. Однако, дурь из головы так просто не выветривается, как любила говаривать бабка Затейка, которую вся деревня считала ведьмой, но активно по этому поводу помалкивала, мести опасаясь. Мало того, что Затейка была не местной, хоть и осевшей в здешних местах аж сорок лет назад, так еще и точно знала какая трава или камень какую болезнь лечат. Амулеты, опять же, разные делала. И человека уберечь, и скотину – все к ней. За амулетом, удачу приманивающим, Пусята и решил податься по причине того, что пятак новый так и не нашел. Его ж непременно найти надо было, и чтобы на дороге, и обязательно один край надломленный. Тогда удачу приманивать будет, поверье давно известное. Один раз так Пусяте повезло и, видать, второго такого ждать себе дороже, уж лучше позаботиться о новой защите.

Затейка, как обычно бывало к концу лета, разбирала насушенные травы, развешивала их по своей невеликой избе, создавая в замкнутом пространстве одуряющий запах.

– Пришел таки, бестолочь… – прошипела она не поворачивая головы в сторону Пусяты.

Пусята замер. Затейка с детства навевала на него страх, заставляя стоять столбом и пялиться на полусгорбленную старуху, вечно одетую в порядком износившиеся черные одежды. Сколько Пусята помнил, она всегда была какой-то особенно древней. Старики говаривали, что в местные края она уже пришла седой, молодой ее никто не помнит. Однако же за то, что жила Затейка на отшибе, добросовестно помогала в меру сил и во вредительстве не была замечена, ее терпели, не гнали. И не было в деревне или даже соседних селах человека, который бы хоть раз не обратился к Затейке. Пусята к ней уже не раз бегал, в основном по материному поручению. Лекарства взять для домашних или скотины, трав, что зло всякое отгоняют. По своей нужде один раз был. Уж больно хотелось узнать, действительно ли нужный пятак нашел. Ведьма-то она всяко разглядит лучше него. Разглядела. Подходящий пятак оказался.

Пусята стоял. Определив распушившийся сухостой с темно-красными цветами на крюк старуха, наконец, повернулась.

– Оберег хочешь, – глухим голосом усмехнулась она. – Пятак-то свой спустил? Таким как ты обереги к пузу надо намертво пришивать, чтобы уж наверняка. Не то все просрете и еще немного сверху набедокурите. Уверен, что тебе это надо, а? Живешь же вроде без пятака и ничего. Может башкой все же подумаешь? Или что там у тебя вместо нее.

– Надо! – набравшись смелости выпалил Пусята, положив на выскобленный деревянный стол придушенную курицу, которая считалась платой за подобного рода услуги.

Затейка усмехнулась.

– Ишь ты, надо ему. Осмелел, – прошептала она.

Затейка, не отвлекаясь от ворчания, собирала из разных углов избы шнурки, веревки, мелкие камни, сворачивая все это и заматывая в затейливое украшение. Заключительным штрихом стал пучок волос, которые она бесцеремонно, не спросясь, ловко срезала ножом с Пусятиной головы, тот и опомниться не успел. Пошептала какие-то слова над обернутым в навязанные по окружности узелки мешочком, ловко продела на шнурок и сунула парню в руки.

– На, носи, бестолочь. Береги только, кому попало в руки не суй. Другому бы ладно, а таким дурням, как ты, лучше бы и вовсе по миру не ходить.

Пусята ответить не успел, как старуха вытолкала его за дверь.

– Не больно-то и хотелось, – прошептал Пусята, потопав в сторону дома и попутно рассматривая обновку. Интересно старуха навертела всякого, вроде и мусор, а получилась красота. Главное, конечно, чтобы работал.

Дома отец сразу усмотрел на сыне болтающийся на шнурке амулет.

– К ведьме ходил? – спросил он с усмешкой. – Оно, конечно, дело. К ней многие за этим бегают, удачу приманить. Только что, думается мне, брехня это все.

Отец как –то странно разоткровенничался, чего ранее Пусята за ним не замечал.

– А чего, – решил он поддержать беседу. – Ты ж вон тоже ходил. И амулет до сих пор таскаешь.

– Ээээх! – махнул рукой отец, присев на ступеньку крыльца. – Было дело. По-молодости во что только не веришь. Мы тогда, помню, все к ней с парнями сбегали. Еще до того, как на матери твоей женился. Считай накануне. Хотелось, чтобы сложилось все, чтобы с бабой сладилось, хозяйство встало. Кур ведьме понатащили, как водится. Она-то задачу свою выполнила. И дом вон оно, и хозяйство. Не голодаем, в довольстве живем. Только вот думается, оно бы и так все было. Ежели сиднем-то не сидеть, да работы не бояться, так чего ж оно не будет? Удача – она лентяев не любит. И дурачье всякое, которое думает, что им все само по себе свалится, стоит только руки протянуть или жопой в нужную сторону повозить. Вон, как Крыська твоя. Скакать да песни петь, а тяму-то нету, чтобы как положено жить. Ты за ум взялся, так и не сворачивай с пути. Тогда и амулеты всякие в толк пойдут. А если без башки, так хоть весь обвешайся, все одно и корки хлеба не свалится.

***

Ранней осенью, когда наставления уже полностью вылетели из головы, а амулет привычно болтался на шее, Пусята с отцом подались на ярмарку. Кое-что продать, кое-чего прикупить, особенно гостинцев для невесты к свадьбе.

Ярмарка из года в год оставалась на своем законном месте и к осени превращалась в особенно шумное, каждодневное мероприятие, на которое стекались желающие купить-продать не только с соседних деревень, но даже городов, а то и из дальних земель купцы появлялись, привозя невиданные товары.

Проходя по торговым рядам Пусята с отцом примечали почем нынче соль, какую цену придется дать за сахарную голову, пошла ли уже в продажу клюква с брусникой и какие нынче в ходу узоры на бабских платках.

Помимо заморских купцов в этот год ярмарка прославилась и прибывшим из далеких земель балаганом, который расположился в конце торговых рядов, раскинув цветастые шатры и завлекая гостей криками и музыкой. Переглянувшись, Пусята и отец решились пойти поглядеть, что там да как. За погляд, поди, денег не возьмут, а если и возьмут, так от пары грошей не обеднеют. Чай не каждый день, а честным труженикам не грех и глаз порадовать, если такая возможность имеется.