Полоса

Григорий Двужильный

Полоса

Глава 1

«Так, теперь ты у меня больше богати́ть не будешь», – с этой мыслью он завинтил крышку карбюратора и принялся устанавливать его на объёмистый V – образный мотоциклетный двигатель, мощности которого с избытком хватило бы на два легковых автомобиля. Этот двигатель был его гордостью: полгода он колдовал над ним, пока на порядок не превзошёл и без того незаурядные заводские характеристики мотора. И теперь пришло время «немного прикатать» его после финальных доработок.

Закрыв дроссельную заслонку, он ударил по кикстартеру, и тут же всё пространство гаража наполнилось резким вибрирующим звуком. Многократно отражаясь от стен и потолка, он полностью перекрыл голос Джима Моррисона, поющего из динамика про Riders on the Storm.

По мере того как двигатель прогревался, он приоткрывал дроссельную заслонку и вслушивался, как слабели холостые обороты, становился глуше, плотнее и благороднее рокот мотора; и вот уже на его фоне вновь можно было разобрать слова песни: «…killer on the road, yeah». Довольно ухмыльнувшись результату, он присел на седло, скрутил самокрутку и закурил. Дым доброго табака смешивался с неизъяснимо приятным, совершенно самобытным запахом разогретого моторного масла. Ещё раз мысленно пробежавшись по своему нехитрому скарбу, уместившемуся в две перемётные сумы, он оглядел гараж, бывший ему домом несколько последних лет, раздавил окурок и выехал. Ворота гаража так и остались открытыми, свет горел, музыка по – прежнему играла. Всё нужное он взял. И не собирался возвращаться.

Свет одинокой фары разгонял предрассветные сумерки, на фоне которых мрачно чернели уродливые очертания заброшенных заводов и фабрик старого промышленного квартала. Стая бродячих собак, напуганная шумом мотора, скрылась в слепой и глубокой арке. Поднимающийся ветер рябил смоляную воду в лужах и гонял сор по узким, лепящимся к стенам домов тротуарам.

Выехав на шоссе, он оказался среди многоэтажек спальных районов, которые чудовищным частоколом упирались в подбрюшье светлеющего неба. Аспидные и однообразно прямоугольные среди грифельно – серой пустоты, они казались миром, созданным богом – гидроцефалом, лишённым как воображения, так и какого – либо представления о разнообразии палитры и формы.

Он ехал прочь из этого города, где солнце так редко могло пробить завесу выхлопных газов, смога заводских труб и испарений многих миллионов тел. Он ехал навстречу поднимающемуся где – то там из – за горизонта восходу. Он ехал на восток.

Вскоре шоссе перешло в трассу. Потянулся унылый пригород. Стало заметно светлее. Остановившись у облитой ярким неоновым светом заправки, он залил полный бак и решил заправиться сам. Спешить было некуда. Да и не хотелось начинать такой большой путь, отсырев в утренних туманах – и так этого «удовольствия» впереди предвиделось с избытком.

Основательно и не торопясь позавтракав в бывшем тут же придорожном кафе, он вышел на улицу, скрутил «стременную» и, глубоко затянувшись, с удовольствием посмотрел на позолотевшее небо, по которому всё выше и выше карабкалось солнце. День разгорался! Впереди только он, мотоцикл и дорога.

Он не любил эти крупные междугородные трассы: прямые как стол, без поворотов и изгибов, с однообразными видами – они усыпляли. По такому безынтересному пути ему предстояло идти большую часть дня, зато потом дорога должна была перемениться. Ну а пока он, что называется, вкатывался, наслаждаясь свежестью утра и новизной ощущений, которую неизменно дарит начало каждого путешествия, пусть даже и по знакомому маршруту.

Первые часы пути он пребывал в счастливом бездумье, полностью уйдя в ощущения: постепенно разливающегося солнечного тепла, набегающего потока ароматов леса, травы и воды, ветра в волосах и приятной, отдающей в руль вибрации спокойно дышащего мотора.

Но вот незаметно для самого себя он в очередной раз задумался, от чего и к чему он идёт. Если совсем просто, то от действительности, которую не мог принять, к неизвестности. Но к неизвестности, дающей надежду. Едва он вступил во взрослую жизнь, как его научили отнимать её у других. Признавая убийство оправданным, он шёл на него легко. Не рефлексируя, но и не получая от этого удовольствия. Он был хорошим солдатом. И таково было его ремесло. По этому поводу он порой вспоминал эпизод из детства: омерзительно вихляясь всем телом, по земле ползёт вредная, как сказала бабушка, медведка – такая здоровенная тварь с недоразвитыми крылышками; он боится её, но ему надо вступить с ней в борьбу – потому что она вредная; тогда он берёт палку и давит её, покуда из надутого брюха не дрызгает жёлто – бурый крем; от гадливости передёргивает, мурашки бегут по затылку, но сразу становится легче – она больше не ползёт. То же и с людьми. Очень просто и эффективно. Главное – всегда быть в ладу с собой. А потом их роту предали, оставили подыхать на том горном перевале. И роты не стало. Его друзей не стало. Тогда он забрал жизнь у того, кто был за это в ответе. Правильно, конечно он всё правильно сделал. Но военный гарнизонный суд посмотрел на это иначе, и забрал у него в наказание восемь лет жизни, хотя вышел он только через десять – из – за того «инцидента» в колонии. Потом, уже на воле, был ещё один – случай, – однако ему повезло, и всё сошло с рук. И вот недавно назрело новое столкновение. Чтобы по – прежнему в ладу с собой жить в этом городе, ему пришлось бы пустить по Стиксу ещё нескольких, но он устал от этого. И слишком дорожил волей, чтобы вновь рисковать ею. Перебраться в другой город? Так там будет то же. Везде будет одно и то же. Он много думал об этом, и кое – что понял про себя. В этой «цивилизации» он чувствовал себя диким зверем, угодившим в зоопарк. Тут чуть что надо кричать «караул!» и убегать, а у него срабатывали другие рефлексы. Понял, что не знает над собой власти, кроме своей воли, и не признаёт никакого закона, кроме собственной совести. Звучит пафосно, но если поистине так живёшь, то становишься инороден, и тогда неминуемо остаётся лишь три пути: смерть, тюрьма или исход. Сейчас он шёл по третьему. Улыбнувшись своему выбору и чувствуя необычайную лёгкость на сердце, он с дурашливым видом затянул «born to be wild», прибавил газу и принялся выписывать «змейку».

Глава 2

На исходе дня он свернул с трассы на старую дорогу. Длинной одинокой полосой она тянулась на многие – многие километры среди необитаемой пустоши, и только изредка на пути встречались захолустные, почти вымершие деревни и небольшие фермы. Теперь ехать стало не в пример интереснее: дорога холмилась и пересекала глубокие овраги, с её возвышенностей открывалась потрясающая, уходящая за горизонт перспектива: там, насколько хватает глаз, расстилается дикая степь, там, вдоль небольшой извивистой речки, тянется и змеится лес, а вон белеют проплешины солончаков, упирающиеся в давно брошенные поля. И отдельным удовольствием было ускоряться на спуске в низину, когда колёса, достигнув нижней точки, словно отталкиваются от земли, и мотоцикл взлетает на очередную вершину, не замечая крутого подъёма.

Появились низкие меловые горы. Однако их высоты оказалось достаточно, чтобы полоса асфальта, огибая их, круто поменяла направление своего бега. Постепенно опускавшееся солнце, навстречу которому он теперь ехал, стало бить в глаза. Даже через солнцезащитные очки приходилось щуриться.

Одолев очередной поворот, он увидел тревожную картину. По правую сторону дороги, на небольшой площадке для отдыха, стояла легковушка. Вдруг резко открылась передняя пассажирская дверь, и так же резко захлопнулась обратно. Машина заметно раскачивалась. Вот вновь открывается та же дверь, и из неё буквально вываливается растрёпанная женщина с окровавленным лицом, которая неловко отбивается ногами от чьих – то рук. Вскакивает и, не замечая ничего вокруг, выбегает на обочину. В то же время с места водителя выбирается крупный мужчина и начинает за ней гнаться вдоль дороги.

Тут же оценив ситуацию, он резко сбавил скорость и, на нейтральной передаче подкатив к преследователю, выставил перед собой ногу, точно копьё. Удар пришёлся в область почек, и бежавший тут же грянулся оземь, не успев даже выставить перед собою рук. Покуда ездок спешивался, беглянка, после видимого колебания, вернулась и набросилась на своего обидчика.

«Получай, мразь! Получай, подонок! – исступлённо кричала она, осыпая его ударами. – Вот тебе, вот!»

Обидчик же, превратившись в жертву, медленно ворочался в дорожной пыли, словно толстый неповоротливый червь, и мало – помалу начинал подниматься.

«Погоди, ну кто так бьёт? Ты же повредишься, – с этими словами ездок легонько отстранил беснующуюся амазонку и продолжил, – смотри, сперва выставляешь перед собой опорную ногу – вот так, – затем отводишь ударную назад и резко, на выдохе – бьёшь». Последовал короткий, хлёсткий удар под дых, от которого подопытный распластался по праху земному, утратив всякую чувствительность к происходящему. «Вот видишь – теперь он спит, не беспокоить. И бей не с пыра, а внешней стороной стопы, – не то можешь пальцы себе переломать».

Он взглянул на её лицо, похожее на кровавую маску, с прилипшими ко лбу и щекам светлыми волосами, – и с удивлением разглядел на нем весёлую белозубую улыбку.

– Как ты его!

– Давай лучше я тебе воды полью.

Умывшись из фляги, она откинула на затылок мокрые, кое – где всё ещё заляпанные кровью волосы и запрокинула голову, приложив к носу поданный им платок. И тогда он впервые увидел её настоящее лицо. Ещё совсем юное, оно было усыпано созвездием веснушек, разбегавшихся он носа к скулам. Таких ярких он никогда не видел. Казалось, Творец обмакнул свои пальцы в это закатное солнце и игриво брызнул в неё этим золотом. От удивления он только и мог выговорить: «веснушки?»

– Вообще – то, подбитый глаз, расквашенный нос, разбитые губы. Ну и веснушки… Правда, этот выродок в них не повинен.

– Не выродок, а добрый христианин. Видишь железную рыбу на радиаторной решётке – знак Христа.

– Этот твой «добрый христианин» взялся довезти меня до ближайшего города. Забесплатно. А в этой глуши вдруг передумал и полез за платой ко мне в трусики. А ведь приличным казался, скотина!

– Вот я и говорю – рыба. Очередной яркий пример того, как один использует репутацию и доброе имя другого, чтобы поиметь третьего. То есть третью. Расчётливый оказался ловец человеков. Посмотри вокруг – тут на 200 километров в обе стороны ничего нет, этой дорогой сейчас уже почти не пользуются. Когда протянули новую трассу, она из транзитной превратилась в тупиковую – тут только местные аборигены водятся. Вот этот жирный паук и решил не торопясь выпить тебя здесь. И сто процентов начал подобру – поздорову; дескать, не пешком же ты тогда пойдешь.

– Угадал. Кстати, сможешь меня подвезти до города? Я заплачу, если что…

– Вряд ли. Лучше возьми его машину. Я сегодня планировал заночевать где – нибудь у дороги. Дальше, через пару десятков километров, начнётся сильно разбитый участок, там шибко не разгонишься, и пришлось бы среди ночи ещё часов пять тащиться. Утром всяко будет проще.

– Похоже, придётся мне тогда с тобой заночевать. Ты ведь не испугаешься? Я водить не умею…

– Ну-у-у, так и быть!

– Только вещи захвачу!

– У тебя ведь там не чемодан, правда?

– Поздно, ты уже согласился!

И она опрометью кинулась к машине. Нырнув на задний ряд, она выудила леопардовый рюкзак, а после открыла водительскую дверь. Через несколько секунд он увидел, как в бурьян полетела связка ключей – теперь далеко не уедет!

– И трофей не забудь – он недостоин этого светлого символа!

– Дельный совет! Пойдёт в счёт ущерба.

И вот жарившаяся на радиаторной решётке в лучах закатного солнца рыба погрузилась в неизведанные прохлады леопардового рюкзака.

Подходя к мотоциклу и его хозяину, она впервые взглянула на них более или менее осознанно; но только одним глазом, потому что второй уже закрылся. Довольно высокий и поджарый, он стоял, прислонившись к седлу и уперев в подножку каблук старого, видавшего виды берца. На ногах странного вида выцветшие штаны, глядя на которые в памяти всплыло полузабытое слово «галифе», на плечах короткое светлое пальто из сыромятной кожи. Длинные спутанные чёрные волосы чуть не до подбородка и такая же чёрная, только с проседью, борода. Глаза и брови спрятаны под круглыми линзами солнцезащитных очков. Курит в рукав и выпускает дым из ноздрей. В бьющем под острым углом золотом свете этот дым кажется почти осязаемым. Сколько же ему: тридцать, сорок, пятьдесят? Трудно сказать. И мотоцикл ему под стать: тоже высокий и худой, спицованные колёса со злым зубастым протектором, почему – то три фары; там, где должны проходить провода, тянутся противогазные трубки, вместо переднего крыла – лосиный рог, бак из обрезанной на треть канистры, выведенные на одну сторону выхлопные трубы затянуты в пожарные рукава, а вместо заднего крыла – две сваренные между собой строительные лопаты, причём вроде бы даже со следами присохшего бетона. Она не разбиралась в технике и даже вряд ли смогла бы всё это столь подробно описать, но в целом, в целом ею завладело странное ощущение, что этот франкенштейн со свалки по – своему гармоничен. И даже больше того – притягателен. «Любовь с одного глаза», – подумала она про себя, а вслух сказала:

– Впервые вижу бомжа – байкера.

– Я не байкер. Байкер – существо социальное. А я ездок. Или просто мотоциклист, наконец.

– То есть с бомжом ты не споришь?

– Ну, сейчас я и правда бездомный. Однако надеюсь отыскать его там, впереди.

– Ну что, тогда поехали отыскивать?

– Давай, прыгай. Ноги можешь на эти подножки поставить, а вот за эти штуковины – держаться. Словом, разберёшься.

Снабдив свою новую попутчицу этими нехитрыми инструкциями, он запустил мотор, и мотоцикл тронулся в путь.

– Слушай, а с этим точно всё в порядке будет? – спросила она, указывая рукой на пыльную тушу.

– Да он прекрасно себя чувствует. Вот только что слышал, как он сладко посапывал во сне. А потом проснётся, пару дней походит кровью, и заживёт не хуже прежнего…

Глава 3

Солнце скрылось за горизонтом. Стало быстро темнеть, а подходящее для ночёвки место всё не попадалось. Он включил дальний свет и стал вглядываться в расстилающееся на тёмном фоне пространство. Он помнил, что где – то на пути должно повстречаться озеро. Километр шёл за километром, но оно всё не показывалось.

Когда мотоцикл забрался на вершину очередного холма, неожиданно перед фарой мелькнула неясная тень, словно кто – то прыгнул под колёса. Тормозить было уже поздно и даже небезопасно, поэтому он покрепче схватился за руль и приготовился. Последовал мягкий толчок. Руль чуть качнулся в сторону, но тут же выровнялся. Он ударил по тормозам и стал разворачиваться. В поле света попало небольшое, конвульсивно бьющееся на дороге тело. Они слезли с мотоцикла и подошли поближе.

Боязливо, но вместе и с интересом выглядывая из – за его плеча, она спросила:

– Что там?

– Я, конечно, не ветеринар, но по – моему здесь налицо открытый перелом зайца.

– Выбегаец, бедный! Ну какой же ты дурачок!

– Был выбегаец, стал дорожной падалью, чтобы стать нашим ужином, чтобы стать землёй, чтобы вновь поскорее стать выбегайцем, – с этими словами он присел на корточки, откуда – то из – за спины достал странного вида нож с кривым вогнутым лезвием, и одним неуловимым движением сделал глубокий надрез на шее агонизирующего зверька. А потом, подняв его за ноги и глядя на струю густой чёрной крови, стекающей на асфальт, добавил: – Всё по закону этого вечно жрущего самого себя мира.

– Ты ещё философский трактат напиши на эту тему.

– Кажется, несколько тысяч лет назад меня опередили… Смотри – ка, а вон и озеро, видишь? Там – то мы и устроим привал.

Проследив взглядом по направлению его протянутой руки, она увидела вдали небольшую чернеющую рощу, окружившую чуть мерцающее под звёздами озерцо.

– По форме на сардельку похоже. Подойдёт.

– Кое – кто проголодался?

– Быка бы съела!

– Ладно, в следующий раз собьём тебе быка. Ну, ходу?

Через четверть часа, преодолев километровое бездорожье, они выехали на небольшую полянку у озера, над которой шатром нависал старый раскидистый ясень. Отвязав зайца, он сказал:

– Что же, я тогда займусь нашим приятелем, а ты могла бы насобирать хвороста для костра. Идёт?

– Ладно. Смотри блох от него не нахватайся…

И каждый занялся своим делом. Он свежевал и потрошил у воды, она бродила во тьме среди старых деревьев, собирала сухие упавшие ветви и думала о том, сколько страха и боли принёс ей этот день, и какой неожиданно прекрасной дурью она сейчас занята.

Покончив со своей добычей, он наломал дров и сложил внушительных размеров костёр.

– Итак, наш выбегаец обезглавлен, освежёван, выпотрошен и пронзён вертелом. Тебе остаётся самое почётное: дождаться углей и водрузить его на рогулины, чтобы поджаривался. Я же, с твоего позволения, приму ванну.

И, не дожидаясь ответа, он двинулся к воде. Уже через минуту он плыл на спине и смотрел на рассеянные по всему небосводу яркие звёзды. «Точно веснушки на её лице», – подумал он.

«Всё ему нипочём. Уже минут десять плескается, не меньше», – подумала она, ёжась от вечерней свежести, и ближе подсела к костру. Шла середина мая. Днём уже было совсем тепло, но ночи всё ещё стояли холодные. «А ведь и мне придётся лезть. Да ещё голову мыть, о! – волосы – то слиплись… Боги, за что мне всё это?!»

Достав из своего леопардового рюкзака шампунь, она направилась к воде и увидела, как он, ничего не замечая вокруг, прыгает на одной ноге, пытаясь сохранить равновесие, и борется со штаниной, наотрез отказывающейся надеваться на мокрую вторую ногу. Чуть не прыснув от смеха, она тактично дождалась его победы и направилась дальше.

– Как вода? – спросила она, подходя ближе.

– Тоже собралась? О, ты будешь в восторге! Главное – решиться. Ух, ну а я – греться…

«Главное – решиться», – повторяла она как заклинание, стягивая с себя верхнюю одежду. «Главное – решиться», – и, стоя в одном белье, попробовала воду босой ногой, которую тут же отдёрнула. «Главное… А-а-а, мамочка!» – и вслед за этим душераздирающим криком отчаяния он услышал громкий всплеск.

Она купалась шумно: охала, ахала, сыпала проклятьями, фыркала и даже булькала, как ему показалось. А потом, жадно глотая воздух, появилась в свете пылающего костра.

«О, ужас! Фу, жесть! Я думала, я скончаюсь там…»

Но он ничего этого не слышал. Потому что был оглушён ею. Не её словами, но ею. Он смотрел на неё во все глаза, и не мог отвести взгляда. Он был поражён её пропорцией; гармонией линий, составляющих её тело. Оно было как музыка, как волны, как красивейшие из цветов. Она всё говорила, а он смотрел, как она струилась: её пшеничные волосы потемнели и отяжелели от воды, они драгоценной оправой обрамляли её лицо и волнами спускались на плечи; ни затёкший глаз, ни припухшие нос и верхняя губа не обезображивали её лица, отнюдь, – в нём было столько жизни, живости и какого – то особого детского очарования, что он просто не видел её увечий.

«…О, а ещё этот мерзкий ил между пальцами, буэ…»

Тонкая материя прильнула к розовеющей в отблесках пламени коже, свет и тьма пляшут и борются на ней. Грудь высоко поднимается и опускается, колеблются округлые плечи, огонь словно тянется к бёдрам, словно хочет поцеловать колени…

«…И конечно, это был какой – то студенистый слизень, если вообще не пиявка…»

Она струилась. Капельки воды искрились на ней, словно роса. Лёгкий пар, окутавший её своей тончайшей вуалью, тянулся к небесам и растворялся во тьме.

– Посмотри, точно там никто не присосался? – она повернулась спиной, откинула волосы и дорезала его изящной ложбинкой между лопаток, тянущейся вдоль спины всё ниже и ниже…

– Ну что?

– Бесподобно… – едва пробормотал он.

– Не поняла, что ты сказал?

– Нет, это, там никто, никто там… не присосался.

С этими словами он глубоко вздохнул. Она же, пожав плечами, присела на корточки, и ему полегчало. Время продолжило свой неспешный ход.

Глава 4

Догорали последние языки пламени, когда она, переодевшись в сухое, вновь подошла к костру. Пришло время зайца. Торжественно и церемонно возложив мясо на костёр, она присела рядом с ним на ствол упавшего дерева. Он же курил и потягивал что – то из небольшой плоской фляги.

– Что там у тебя? И смотри не ври: я уже чую запах обезболивающего. Давай – давай, мне нужнее.

Передав флягу, он успел сказать лишь «только…»

– А – а – а! Как жжёт!

– …Губы, только береги губы. Это же ром.

– Мрак, сколько же здесь градусов! – откашливаясь, сказала она зашедшимся голосом. – Что это, говоришь, за пойло?

– Ром. Чистокровный восьмидесятиградусный ямайский ром. А ты как хотела – наследие лихих пиратских времён.

– Фу, какой крепкий, якорь мне в пучину! Я правильно ругаюсь по – пиратски?

– Словно выпускница академии пиратских наук.

– Нет уж, дальше ты сам это пей, свят, свят, свят, – но тут же она встрепенулась: – Ха, придумала, а мне мы сделаем коктейль! У меня как раз банка «Доктора Пеппера» в рюкзаке. Получится как в той песне…

Усевшись на прежнее место, но уже с банкой в руках, она продолжила:

– Ну и куда же ты едешь, если не секрет?

– Давай – ка сперва сделаем тебе лекарство – он же доктор. Вот, палочку возьми, размешай. На восток еду. Прямо на восток.

– Предлагаешь клещами из тебя тянуть? Ладно. Ну и что там, на востоке? Прямо на востоке?

– Ты права, извини, – ответил он, видимо смутившись, – я как – то отвык вот так с людьми говорить. Тем более с незнакомыми. Просто у меня в голове мой план хорошо укладывается, а если пересказать, то сущая глупость получится. Знаешь, я, как бы тебе…

– И пошли прелюдии. Всё, иду за клещами…

– Ладно, ладно! Только не клещи! Короче, если много – много дней ехать строго на восток, то однажды асфальт закончится, пойдёт грунтовка. И в том месте, где грунтовка перейдёт в тропу, начнётся Страна Гор и Лесов. Там непроездная глушь. Там нет людей: только звери, рыба и растения.

– И грибы.

– И грибы… тьфу на тебя! Вот там я и хочу пожить какое – то время.

– До конца отпуска?

– Слушай, а ты не пробовала хотя бы через раз язвить? – сказал он с усмешкой. – Не знаю. Насколько меня хватит. Может быть до холодов. Может быть до следующей весны. Может и навсегда. Я рассчитываю на последнее.

– М-да, интересно. А что ты будешь есть?

– Буду ловить рыбу и охотиться.

– У тебя есть ружьё?

– Нет, что ты! Ловить рыбу ружьём неудобно – у меня удочка. Ага, получила сдачи?! Это тебе за грибы и за отпуск. А для охоты у меня с собой лук.

– Что – то я его не заметила среди твоей поклажи.

– Он складной.

– Хорошо, что не надувной. Не с той связался, мальчишка! Кстати, сколько тебе? Я к тому, что тебе может пенсии не хватает, вот ты и решил…

Он думал пошутить насчёт того мужика. Что он, дескать, просто решил её придушить из – за вечных подколов. Но вовремя осёкся, и вместо этого ответил:

– Тридцать шесть. Ты смотри зайца – то не спали. Я не поеду нового сбивать, я уже выпил, ясно?

– Ну, ничего. Ещё покоптишь небо, – сказала она, переворачивая зайца на другой бок, – но, господи, какой же ты инфантил! Ты же сбежишь оттуда, как только у тебя зуб разболится. Не проще ли тогда как дауншифтер поселиться в какой – нибудь вымершей деревне и жить себе хозяйством: давить яйца из курей, чесать козу, извлекать корень их хтони? Ну и самогон варить, есесьно.

– Нет. Мне ближе охота. Когда или ты, или тебя. Это интереснее красношеей жизни.

– Иногда ты ешь медведя, а иногда медведь ест тебя, – сказала она с деланно серьёзным видом, но, не выдержав, залилась звонким смехом. – Смешно, честное слово! А вообще правильно, молодец! Если уж деградировать в социальном плане, то сразу лет этак на пятьдесят… тысяч. К корням, так сказать! Нет, ну что за день: то маньяк, то псих – одиночка… Ну всё, прости, я больше не буду, правда…

Глядя на её чистый, заразительный смех, он и сам расхохотался. Да так что не смог бы припомнить, когда ему было так легко и хорошо прежде. Она же всё продолжала смеяться, пока из глаз не потекли слёзы, и смех неожиданно не перешёл в столь же бурный плач. Она плакала навзрыд, по – детски. Пыталась остановиться, сдерживала дыхание… и не могла. И захлёбывалась.

Не зная, как она к этому отнесётся, он слегка провёл рукой по её всё ещё влажным волосам и осторожно пожал плечо: «Ну, ничего, ничего».

Она порывисто прижалась к нему, спрятала лицо на груди и, сотрясаясь всем телом, сквозь всхлипы проговорила куда – то в подмышку: