Танцующие огни коляды

К. Ворон

Танцующие огни коляды

Глава 1

Василина идёт вдоль ярких витрин магазинов и кафе туда, где они с одноклассниками договорились встретиться. Из под куртки выглядывает шарф: винтажный, красочный. Её походка лёгкая, взгляд внимательный. Она рассматривает вывески, изучает витрины и прохожих так, как будто ищет во всем этом скрытый смысл. В кармане пикнул телефон. Она вглядывается в разбитый экран, который каждый раз расстраивал ее своей растущей трещиной на стекле. В открытом мессенджере уже всплывали прозаичные сообщения вроде «на месте» и «Лина, ты где?». Девушка поспешила дальше.

Ветер усиливается, подгоняет ее в спину. Снежинки налипли на шапке, а под ногами бежит поземка. Морозный сегодня вечер. Ну и хорошо – настоящая зима.

Мирослав сидит за столиком в кафе, согревая ладони о чашку тёплого шоколада. Он видит Василину в окне и вскакивает, стараясь не привлечь слишком много внимания. На его лице мягкая, немного застенчивая улыбка. Они всегда встречаются в этом заведении, от сюда было недалеко как до ее, так и до его дома. А кроме того, здесь всегда было уютно и приветливо, можно было не стесняться громко смеяться или тихо шептаться. Однажды они два часа потратили здесь на прохождение сетевой игры с телефона, но ничего не заказали, кроме какао и одного эклера.

– Опять с этим шарфом. Он как путеводная нитка для потерявшихся идей,– сказал Мирослав, встречая подругу у столика.

– Путеводная нитка? Опять эти нелепые аллегории, – подколола его Василина. Глаза ее при этом улыбались. – Он выглядит так, как будто может исполнять желания, – смеется Мирослав и ныряет взглядом в свой телефон, чтобы скрыть смущение.

– Тогда загадываю поездку в лесную избушку, чтобы вокруг только снег, а внутри печка греет и потрескивает!

– Печка – это хорошо. Но у нас каникулы, в городе больше возможностей, а все эти деревенские мечты… А ты правда уедешь на лето в деревню?

– Думаю. В городе много света, но иногда мне кажется, что свет мешает видеть тени. А в деревне тени честней, – девушка распускает растрепавшиеся от шапки волосы и снова собирает высокий горделивый хвост.

–Ты похожа на человека, который читает чужие мысли. Мне это нравится и пугает одновременно, – признается Мирослав.

Василина улыбается, смотрит на него иначе – с доверительной серьёзностью. Их разговор мягко прерывается – к столику подходит Лена, подруга из класса, которая отходила за двумя порциями какао.

– Я недавно проходила мимо школы. Видела там странное. Кто-то оставил на ступенях пучок сухих трав, связанную красной ниткой, – проговаривает она и садится рядом с Василиной.

–Красная нитка? – Василина чуть склоняется к подруге и немного хмурится.

Лена пожимает плечами:

–Я думала сначала, что кто-то оставил для украшения. Но так странно – на лестнице, во время каникул.

Лена достаёт свой телефон, показывает фото: пучок трав с ветками, красная нитка с узлом и тонкий знак на коре одной из веток – несколько коротких штрихов, похожих на руническую метку.

В этот момент Лена слегка дернулась:

– Мне вдруг показалось, что кто-то шепнул мне на ухо.

Мирослав с напускным скепсисом проговорил:

– Это сквозняк от входа.

Василина берет телефон из рук подруги, увеличивает изображение и замечает:

– Тут знак. Кто-то оставил просьбу или послание?

Мирослав нервно покручивая ложку в чашке:

– Ты же не думаешь, что это серьёзно? Некоторые любят такие колдовские штуки. Тем более, в последнее время такие вещи стали чуть ли не мейнстримом.

Василина пожимает плечами и возвращает телефон. Она знала, что Мир так отреагирует: он не любил, когда она озвучивала что-то из области эзотерики. Не насмехался, но не любил.

* * *

Люди вокруг продолжают праздновать. На площади несколько десятков ряженых колядуют. У всех яркие костюмы, их деревянные маски изображают стариков, бабок, коз, чертей, птиц… Некоторые смеются, некоторые выглядят грустными. Но вырезаны они мастерски, этого не отнять.

Огромная елка обвешана тысячью игрушек и гирлянд. Множество людей гуляет по фотозонам и торговым рядам, многих заинтересовало выступление ряженых, и холодный ветер со снегом не могут их разогнать. Несмотря на то, что на сцене играет живая музыка— что-то народное и задорное – зрители наблюдают на ряжеными с легкой опаской, будто ожидая от них проказ. Колядующие то поют, то пляшут под частушки, выдергивают случайных прохожих из толпы и втягивают в свои забавы.

Мимо ребят пробегает рогатый ряженый черт и шлепает Лену по ноге самодельной плетью из каких-то джутовых волокон. Удар был безболезненный и легкий, но черт засмеялся и умчался дальше, крикнув, что это на счастье.

Василина смотрит ему вслед, ее лицо озарилось улыбкой:

– Вот же здорово, когда традиция возвращается на улицы!

Лена тоже смеется и оглядывается на Мирослава. Тот выглядит смущенным, непонимающим как на это реагировать.

– Зачем нужны ряженые?,– спрашивает он.

– На праздники ряженые всегда ходили до деревне, пели, плясали, шумели. Они так жизнь призывают, а смерть отпугивают, – объяснила Василина.

– А маски для чего?, – улыбаясь спросила Лена.

– Чтобы духи не узнали,– со знанием дела проговаривает Василина,– Бабки наряжались в молодух, молодые в стариков, можно было еще мужикам в баб и наоборот. Или в животных, птиц…

Ребята смеются, но Василина выглядит мечтательной:

– Я бы хотела поколядовать, но не знаю как к ним попасть в команду.

– Лина и не знает,– протягивает Мир, – просто подойди и спроси! Или стесняешься?

Василина фыркнула и махнула рукой.

– Тогда я спрошу,– Лена смахнула светлые волосы с лица и уверенным шагом направилась к толпе ряженых.

Ребята настолько растерялись, что не успели ее остановить и вот уже застенчиво наблюдали как Лена, высокая и статная для своего возраста, подходит к невысокой девчушке в маске журавля и наклоняется к ней. Девушка обхватывает клюв маски красно-белой узорчатой варежкой, приподнимает и стягивает ее с лица. Глаза намазаны углем, щеки красные не то от мороза, не то от духоты многослойного костюма. Это все, что они успели разглядеть, поскольку толпа постоянно перемещающихся ряженных скрыла Лену и «журавлицу» из поля их зрения – как поглотила.

Василина поежилась. Она всегда быстро замерзала. Никакой пуховик и шапка не спасали.

– Как ты собираешься жить в деревне, если даже в городе мерзнешь?– скептически спросил Мир.

– Буду больше сала кушать, – отшутилась Лина.

– Почему девчонки всегда мерзнут?, – на лице Мира разбегалась лукавая улыбка,– Потому что они созданы для жизни возле печки или духовки!

– Ах ты!, – возмутилась Василина, намереваясь толкнуть друга.

Мирослав глупо хохоча убегал от нее, меняя траекторию как заяц. Его пухлая куртка мелькала то там, то тут, а желтая шапка выглядела как мишень. Лина скатывала наспех снежки и пыталась попасть по шапке, но все тщетно. Очень скоро они оба оказались в толпе ряженых, совершенно потеряв друг друга из виду.

Василина оглядывается, сжатая шумной толпой. Она настолько стиснута, что слышит запах козьей шубы, видит мельчайшие детали масок, платков, посохов и бубнов. Вокруг все двигается, звенит, поет. По мере того, как взгляд Лины фокусируется, она начинает замечать знакомые символы: на платках и масках нарисованы похожие знаки на те, что были на пучке трав. Люди в масках порой останавливаются и смотрят прямо на Василину, словно угадывая её мысль. В глазных прорезях не разглядеть человека, там – лишь тёмная глубина.

Мирослав на долю минуты появляется в толпе и кричит через плечо незнакомца:

– Смотри на фонари! Смотри на левую сторону от сцены! Там мы встретимся!

Но лампа в фонаре гаснет как по команде, гирлянда ближе к ним обрывается и гаснет несколько фонарей. Несколько ряженных театрально охают и гудят. Их главный – бахарь— громко комментирует эту сцену и смеется, призывая вернуть освещение. Василина не слышит что именно он говорит, но видит, как он обхватывает покрепче свой посох с колесом на навершии и стучит в землю, создавая некий ритм. Очень быстро колядующие всей толпой начинают подпрыгивать и гулко вбиваться сапогами и валенками в мостовую площади – в ритм бахарю. Их обвесы из бубнов, звенелок, ботолов, бубенцов создают ритмичный единообразный звук. Они гудят и смеются, подстрекая присоединиться, и Василина видит, как случайные наблюдатели, которых ранее затянули в толпу, тоже подпрыгивают и хохочат. Василина тоже начала подпрыгивать. Все это вызывало какое-то и медитативное, и будоражащее состояние, очень противоречивое, но потоковое. Василина на секунду почувствовала себя частью огромного организма, что сейчас можно отбросить все тревожные мысли, забыть на секунду про личные цели, мотивы, репетиторов, итоги семестра, треснувший экран телефона и стоимость его починки… Она – часть чего-то огромного. Здесь и сейчас она больше не индивидуум.

Внезапно лампы на сцене зажглись, и даже оборванная гирлянда мигнула светом: она вовсе не оторвалась, а лежит себе преспокойно возле сцены и освещает нижний, немного покрывшийся грязным снегом, баннер. Ряженые загалдели еще больше. Беспорядочно зазвенели колокольчики. Звери, старики и старухи бросились в рассыпную и вдруг начали формировать цепь: хватали за руки и ряженных, и зрителей – взрослых и детей.

Василина, чуть было не сбитая с ног, поспешила придвинуться ближе к сцене, наблюдая за этим хаосом, но через несколько секунд поняла, что из этого хаоса рождается фигура, а цепь все расширяется и расширяется, порождая хоровод. Мелькнул в толпе желтый длинный пуховик Лены и сразу исчез. Хоровод начал движение вокруг елки под хоровое пение и веселую игру балалаек со сцены.

Кто-то дернул Лину за рукав. Мирослав.

– Ты чего там застряла?– взволнованно прокричал он.

– Да я там…– начала Лина, но не смогла перебить шум со сцены и махнула рукой.

Они наблюдали за происходящим на площади до тех пор, пока колядующие не разорвали цепь рук, после чего собрались под аплодисменты зрителей на поклон, построились во вполне обозначенную колонну по два человека и дисциплинированно, что никак не ожидалось увидеть после лицезрения беснования у елки, ровным строем покинули площадь.

Глава 2.

Маленькая Василина на крыльце бабушкиного дома. Лето, запах сеновала, разогретой на солнце смолы и едва уловимый запах озера, доносящийся из-за леса. Дом бабушки низкий, с отпечатками времени на деревянных досках, с которых уже начала слезать краска. Окна обрамлены резными наличниками, с изображением солнца. На крыльце всегда лежит мешок с семенами, засушенные травы висят под карнизом, а у порога – старый коврик, на котором любила лежать маленькая собачка по имени Заря.

Бабушка сидит в плетеном кресле на веранде и плетет фенечку и показывает плетение Василине:

– Науз плетут, когда нужна помощь или когда дают обещание. Это как заговоренный узелок. Иногда еще узел делают, когда просят защиты, иногда – на исполнение желания.

– Значит, узел – как заговор?

– Не совсем заговор, – улыбается бабушка,– Это способ помолиться без слов. Но помни: не все просьбы безопасны. Нужно очень четко и коротко озвучить просьбу так, чтобы она правильно исполнилась, Вася.

Иногда бабушка называла внучку Васей, что звучало не слишком благозвучно для слуха, но Василина терпела из любви к бабушке и не поправляла ее. Заканчивая плести, бабушка показывает получившуюся фенечку и повязывает на кисть внучки.

– Красиво,– восхищается Василина.

– Это чтобы с тобой бед никаких не приключилось, – говорит бабушка.

Василина теребит фенечку и отходит в сад. Вступает в мир заросших полянок у яблонь, в заросли малины, где спрятано старое кольцо детской качели. Вдалеке слышен лес, шорохи травы и пение птиц смешиваются с гулом коровника на пригорке. Воздух полон запахов: душистой мяты, скошенной травы, песка на загорелой коже. Василина любит прятаться в тени яблонь и слушать, как бабушка рассказывает истории. Она поднимает взгляд на яблоню, на ветке которой висит еще один плетеный амулет. Легкий ветерок треплет нити, но не срывает его.

– А что если ниточка улетит?,– спрашивает Василина, оборачиваясь к веранде.

– Этот узелок не боится ветра,– отвечает бабушка. Ее старческий голос звучит приглушенно, ей тяжело громко разговаривать.

– Как он называется? Он может научить меня разговаривать с ветром?,– смеется Лина.

– Он не учит разговаривать с ветром. Он учит слушать, когда ветер разговаривает. Узел – это память. Его могут завязывать, чтобы помнить о чём-то важном. Иногда люди завязывают узел, когда боятся. Иногда – когда просят. Но знаешь, есть узлы, которые нельзя распутать, если не знать язык ветра.

– А как узнать язык ветра?,– озадаченно спрашивает Василина.

– Главное – слушай не ушами, а сердцем.

Ночью Василина плохо спала. Ее комната находилась на первом этаже и обогревалась печью, щедро дарящей тепло. В комнате было очень темно. Ворочаясь в своей кроватке, Лина мучилась то от жары, то от холода. Отбрасывала одеяло, снова накрывалась. Под одеялом она чувствовала себя в безопасности, но его ватная тяжесть быстро нагнетала излишнее тепло. Темнота пугала. Иногда, привычный к шуму большого города, слух пугала и глухая тишина деревни. Так всегда было: сначала не можешь привыкнуть к звукам или их отсутствию в деревне, а потом заснуть в городской квартире, где за окном все грохочет и шумит.

Наконец, устав бороться с одеялом и боязнью темноты, она решила пойти на кухню выпить воды из кувшина. Бабушка оставляла его в доме, чтобы не ходить к колодцу среди ночи. Покинув комнату, Лина направилась вдоль застекленной веранды, но тут взгляд ее зацепился за нечто странное снаружи. Присмотревшись, она замечает то, чего там не было раньше— темную фигуру, силуэт человека в рогатой маске, стоящего возле яблони. Кто-то стоит за окном. От это мысли Василина замирает, с ужасом вглядываясь в окно. Кто-то за окном. Нужно позвать бабушку, но она не может – боится движением привлечь внимание незнакомца. Вдруг он ее не видит? Но почему маска повернута в ее сторону? Может это не человек, а олень? Она не хочет смотреть, но взгляд только больше впивается в силуэт, достаточно освещенный светом полной луны. Голова видна лучше туловища – ее вытянутая неестественная форма и коричневый цвет. Чем дольше Лина вглядывается, тем больше вырисовывается рельефность маски, ее деревянная фактура.

Василина скашивает взгляд в сторону комнаты бабушки, нужно бежать к ней, позвать, показать, но ноги будто примерзли к полу, а тело оцепенело. Она возвращает взгляд на пришельца, но его больше нет. У леса никого нет.

* * *

—Я не верю, тебе приснилось,– ворчит Мирослав.

–Может и приснилось,– лукаво улыбается Василина,– в детстве я часто путала сон и явь.

– Как можно путать сон и реальность?, – он хмурится, но не потому что раздражен, а потому что напуган ее рассказом.

Лина решила поделиться воспоминанием поскольку решила, что оно как ничто лучше вписывается в атмосферу колядок, а еще что немного отвлечет его. Мысли одноклассников были тревожные, они бродили по площади и искали Лену. Сначала думали, что она зашла в палатки за сувенирами. Затем вспоминают, как ряженые выстраивали колонну. Лена могла пойти за ними или её увлек кто-то в толпе. Телефон Лены был выключен. Сел?

В сугробе у бордюра Мирослав замечает маленький кусок бумаги, подёрнутый запахом чего-то душистого. На листе расплывчатый рисунок-штрих, тот самый знак, который они видели на фотографии с пучков трав.

–Опять этот знак. Как будто кто-то помечает дорогу,– поднимает бумажку Мирослав.

Лина окинула взглядом знак, но в руки брать не стала. Ее нос и уши все больше краснели, она пожалела, что не оделась теплее. Под курткой у нее был спортивный костюм из футера, но под него не помешало бы надеть термобелье. Она выглядела обеспокоенной и уставшей.

–Сейчас искать дальше бессмысленно – темно и холодно. Давай позвоним ей завтра. Думаю, что у нее сел телефон. Если не ответит, тогда скажем взрослым,– выговаривает замерзающими губами Лина, обеспокоенно пряча руки под шарф.

Мирослав кивает, пытаясь выглядеть спокойнее:

– Хорошо. Завтра с утра позвоню. Думаю, если бы она была тут, мы бы увидели ее куртку. А сейчас здесь почти никого нет уже.

Они обмениваются быстрыми объятиями и расстаются. В их шагах чувствуется усталость и нарастающее беспокойство. Внутри у обоих тихое сомнение, но они надеются, что Лена благополучно вернётся. Ночь опускается, и площадь окончательно пустеет. В воздухе мерещатся запахи свечей и мандаринов.

* * *

Мирослав встает рано. В квартире тихо, на столе стоит пустая чашка с чайными разводами по краю. Он нервно листает телефон: список вызовов, сообщения, но не видит ответа от Лены. На экране горит последнее сообщение от неё, датированное прошлым вечером. Мирослав нажимает на «позвонить» . Длительный гудок, затем переключение на голосовую почту. Он перечитывает сообщения, звонит ещё раз – та же тишина. На лице застывает напряжённая маска.

Мирослав решает встретиться с Василиной и обсудить то что происходило лично. Он не паниковал, но тревожный импульс, с примесью игрового азарта гнал его из дома. Или это повод встретиться с подругой?

Василина встретила его на углу своего дома. Её глаза были красноваты от недосыпа, но выглядела она спокойной и решительной.

– Звонил?,– спрашивает она вместо приветствия.

– Молчит. Голосовая почта. Ты звонила?

– Да. Ноль ответа.

Мирослав вздыхает, и немного нервно, как показалось Лине, проводит пальцами по светлым волосам, зачесывая кудри назад:

– Жесть. Что дальше?

– Вернемся к елке и поищем еще следы. Может увидим при дневном свете что-то, чего не увидели вчера.

До площади они доехали на автобусе. Утром здесь было не так как вчера: все было какое-то серое, уже не было ощущения волшебства, а число гуляющих и туристов многократно сократилось. Да и сами ребята не ожидали от себя что пойдут спозаранку куда-то во время каникул. Хотелось спать. Но нарастающее волнение гнало их дальше в поисках новых зацепок.

Они взяли по чашке чая и медленно расхаживали по площади, вертя головой по сторонам. Знакомой куртки Лены, даже похожей на нее, нигде не было. Разговор пока не очень клеился и Мирослав уныло рассматривал елку.

– Ты позвала нас на площадь, потому что хотела увидеть ряженых?, – решает заговорить он.

– Я не ожидала их увидеть, – вздернула бровь Василина, – Я хотела посмотреть на елку и слышала, что здесь будет концерт.

Мирослав тяжело вздохнул. Он не это хотел спросить. А теперь еще и выглядел так, будто обвиняет подругу в чем-то. Он опустил взгляд себе под ноги и поплелся дальше. Некоторое время он рассматривал на ходу грязный снег, мишуру и конфети от хлопушек, мелкий мусор и пластиковые мешалки, которые еще не успели убрать. Среди всего этого искусственного изобилия, его взгляд привлекло нечто странное: на одной из каменных плит, у основания гранитного бордюра, Мирослав заметил тусклый тёмный след, как от грязи, и прямо рядом – небольшой камень, частично вдавленный в шов.

– Смотри, тут кто-то оставил камешек… он как будто спрятан,– тихо говорит Мир, поднимая камень.

Василина приблизилась:

– На нём что-то выгравировано.

Камень холодный, но приглядевшись, они разглядели знакомый символ – тот же штрих, который встречался раньше: несколько коротких линий, сложенных в виде непонятного символа, который выцарапали чем-то тонким и острым. Вокруг начертаны чёрные тонкие полоски, как от уголька.

– Это тот знак,– тихо сказала Василина,– Здесь… кто-то оставил его намеренно.

Мирослав обвел взглядом пустую площадь:

– Значит, кто-то прошёл здесь ночью. Или камень был тут с вечности, но знак – свежий.

– Не с вечности. Линии свежие, чистые, края не стерты. Кто-то пометил это место.

Василина медленно проводит по гравировке пальцем в перчатке и ощущает слабое покалывание, как от холода, но более тонкое, будто кто-то едва коснулся её кожи.

– Бабушка говорила: «Знак на камне – как крик в корне мира. Он остаётся надолго». Это не просто отметка – это послание.

– Послание кому?,– тревожно спросил Мирослав.

– Человек, который оставил знак, знал, что кто-то пройдёт тут. Наверное хотел, чтобы кто-то увидел.

Сбоку мелькнула желтая куртка. Лина быстро обернулась, но это была всего-лишь проходящая мимо женщина, с маленькой собачкой на поводке. Бишон-фризе кажется. Женщина заинтересованно поглядывала на них, изредка подергивая поводок, едва собачка находила что-то интересное для себя на плитах площади.

Ребята смутились и спрятали камень в карман куртки Мира.

– Глупо все это. Пойдем к Лене,– быстро проговорил Мирослав.

Лина кивнула и, бросив последний взгляд на елку, которая сегодня выглядела такой скучной, тусклой и какой-то будничной, последовала за другом, который торопливо семенил на автобусную остановку. У него были не очень хорошие ботинки, скорее кроссовки, в которых он то и дело поскальзывался и тихо ругался.

Добравшись до нужного дома, ребята вдруг поняли, что не знают ни номера квартиры одноклассницы, ни этажа. Они бестолково встали у подъезда слева от магазина и, не зная что делать дальше, переглянулись. Слева был поворот за угол здания и непонятно, стоило ли идти им туда или остаться здесь.

– Кто-нибудь был в гостях у Лены?,– с робкой надеждой спросила Василина.

– Да фиг знает,– проворчал Мир.

Как-то так вышло, что по пути на площадь они решили проверить дома ли Лена, но никто не подумал, что квартира подруги им не известна. Точнее сказать, каждый был уверен в том, что знает другой.

– Ммм…,– Василина хотела что-то спросить, как вдруг дверь подъезда открылась, едва не задев ее по плечу.

– Осторожно!– запоздало воскликнул Мирослав.

Из двери вышла женщина, недовольно покосившись на ребят, и, закашлявшись, отправилась к остановке, собирая свежевыпавший снег мысками ботинок. Василина в это время схватила дверь.

– Идем,– прошипела она, не веря такой удаче.

В подъезде было чуть теплее. Грела одинокая батарея. Узкая лестница, почтовые ящики, на одном из них – маленькая детская наклейка – и из каждого торчат квитанции. Двери лифта новые, блестящие. Но на какой этаж ехать?

Василина подошла к ящику с наклейкой и потянула квитанцию.

– Что ты делаешь?,– удивился Мирослав.

– Фамилия Лены – Нахимова.

– Ну да.

– Давай поищем по фамилии, тут всегда виден адресат на конверте.

– А если кто-то зайдет?,– Мирослав опасливо покосился на лифт.

– Тогда бросай все и делай вид, что мы греемся у батареи.

Он тяжело вздохнул и присоединился к поиску. К несчастью ящик с наклейкой не принадлежал Нахимовым, и пришлось потратить с четверть часа, чтобы отыскать нужный. Мирослава восхищала находчивость подруги, но пугала ее авантюрность. Проверять конверты чужих людей – еще не настолько безумная идея, как, например, поехать к старой водонапорной башне на закрытой частной территории или забраться внутрь опечатанного здания после пожара. Здесь хотя-бы безопасно.

В подъезде было светло и чисто. Стены, покрашенные в розовый, развеивали напряженную обстановку. За окном валил снег. Лина и Мир побросали свои сумки на подоконник и даже достали от туда несколько тетрадок – для отвода глаз – на случай, если кто-то появится. Они шли с разных краев стены. Мирослав то и дело бросал взгляд на окно, то-ли восхищаясь крупными хлопьями снежинок, то-ли пытаясь предугадать не зайдет ли кто в подъезд.

Василина стояла спиной к нему. Она не сняла шапку, но та немного съехала, и теперь девушка была похожа на гномика, деловито достающего конверты и складывающего их обратно. Достала, пролистала, убрала. Они старались складывать их в том же положении, в котором брали.

– Нашел!– вдруг чуть не прокричал Мир. Он сам не верил, что за все это время никто не застал их за странным занятием, которое завершилось успехом. Успехом ли?

– Какая квартира?,– подскочила Василина, обдавая его запахом облепихового шампуня, сладкого, с нотками свежести,– Ага, сейчас гляну какой это этаж!

Она быстро шмыгнула наружу, но уже через несколько секунд вернулась. Мирослав уже вызвал лифт, и они поднялись на пятый. Обустройство коридоров не было запутанным и сложным, они быстро нашли нужную квартиру и, с немалой долей волнения, Мирослав нажал на звонок. Был слышен звон внутри квартиры— короткий, потом тишина. Они ждут, звонят еще, стучат. Никто не открывает.